Содержание

Содержание

Глава 11 - Либерия, давным-давно в окрестностях Монровии. Гриссо

Вообще-то, Григорий поступил правильно. Большего взяточника, чем главный полицейский Либерии, во всей Африке было не сыскать. К тому же, если бы “Мезень”, работавшая по фрахту ООН, довезла оружие, то мой канал доставки стал бы ненужным. А так мой бизнес уцелел. Так что, как ни крути, я Грише был обязан своим устойчивым положением при дворе Тайлера.

Африканец оказался мстительным парнем. Однажды ночью, когда “Мезень” стояла в Харпере, на корабль напали люди в масках и перебили всю команду, включая троих русских. Волков в это время находился в Монровии. Он ни минуты не сомневался, что нападение организовал этот могущественный урод-чиновник. Григорий срочно выехал в Харпер, но когда приехал на место, то даже не смог подняться на борт судна. “Мезень” стояла под арестом. Следователи почему-то объявили ее вещественным доказательством, хотя что именно и зачем нужно было доказывать с помощью парохода, было не совсем понятно. Либерийское законодательство позволяет делать такие финты. Впрочем, не только либерийское. Ну, да ладно.

Пароход, кажется, и по сей день остается под арестом. Уже тогда, когда происходили события, о которых я рассказываю, с него сняли генератор и отвезли в дом к – кому бы вы подумали! – тому самому министру внутренних дел, с которым у Гриши вышла стычка. Не помню, говорил ли я, что в Либерии нет электростанций, поэтому зажиточные граждане, дабы в доме был свет, покупают генераторы. Или достают другими способами.

Когда Гриша узнал об этом, он собрался окончательно разобраться с министром. Сначала купил автомат. Потом ему сказали, что чиновник ездит в бронированном автомобиле. Тогда Гриша нашел где-то гранатомет, чтобы наверняка. Долго выяснял обычные маршруты своего визави и, похоже, уже назначил день икс. Но неожиданно Григорий заболел. У него несколько дней подряд была высокая температура, его лихорадило, изо всех дыр его похудевшего тела выходила вода и фекалии. Симптомы напоминали лихорадку лассо, но потом уже, после выздоровления, Волков клялся, что ни разу не пил местную некипяченую воду, а ел только то, что готовил сам. Ему было настолько худо, что он не различал уже тех, кто приходил проведать больного в его палату. А ходили к нему многие, несмотря на запрет и строгий карантин. Лечил Григория врач-иорданец. Он только разводил руками и говорил, что не может определить болезнь, и на вопрос, выздоровеет ли моряк, уклончиво отвечал “Иншаалла, иншаалла” и, не глядя в глаза, уходил куда-то вглубь служебных помещений госпиталя. На пятый день иорданец признал, что в этом случае в его лице медицина бессильна, и посоветовал привезти шамана. Я сначала удивленно посмотрел на доктора, словно он сам заразился диковинной лихорадкой от Гриши. Но потом подумал и понял, что надо искать знахаря, ведь хуже ему уже точно не будет. Пока сознание Григория пребывало в астрале, я поехал в деревню Баба, где, говорили, жил великий шаман Гриссо. Слово “шаман”, как известно, имеет восточносибирское происхождение. Здесь их называют по-другому. Они используют тайные имена, и стараются, чтобы никто, кроме посвященных, их не узнал.

Деревня Баба представляла собой несколько хижин, сложенных из пальмовых стволов. Хижины стояли посреди банановой рощицы, которая одной стороной спускалась почти что к самому океану. Как здесь, на песке, росли бананы, я не переставал удивляться. Машиной подъехать к Баба было невозможно. Асфальтовая дорога очень скоро переходила в грунтовую, а затем и вовсе терялась среди африканской чащи. Нужно было идти пешком, и я бросил свою машину под каким-то растением с мощным стволом и узловатыми корнями. Дальше к деревне нужно было топать по тропинке, она протоптанной лентой извивалась под сенью скрывавшей от путника свет листвы. Я шел, спотыкаясь о корни деревьев, хватаясь за стволы, чтобы не упасть на землю. Я очень быстро покрылся испариной – то ли от волнения, то ли от жары и влажности. Через полчаса такого не совсем комфортного моциона я дошел до поселка Баба.

Домов в поселке было немного. Возле каждого небольшая скамейка, сколоченная из обломков каких-то ящиков или контейнеров. На скамейках восседали чинные старики или старухи, увешанные множеством бус и прочей бижутерии. Одежды на аксакалах было немного. Что-то узорчато-красное обмотано вокруг талии, что-то наброшено на плечи. По деревне носилась толпа полуголых ребятишек. Увидев меня первыми, они пиостановились, а затем с криком побежали в сторону самого большого дома. Самый большой дом был не выше курятника, от других низеньких строений его отличала только металлическая жестяная крыша. Остальные домики были покрыты плотно утрамбованными банановыми листьями.

Дети забежали в избушку под жестяной крышей, потом тут же выбежали оттуда, и, обступив меня со всех сторон, стали тянуть внутрь. Черные цепкие руки крепко ухватили меня за штаны и рубашку, и я поначалу пробовал их отцепить от себя, но быстро понял, что мои усилия тщетны. Я лишь старался придерживать карман, где лежали деньги и документы, на всякий случай. Дети вокруг меня кричали, смеялись и галдели. “Гив ми доллар, янки,” - дернул меня за карман мальчишка лет десяти или одиннадцати, толпа подхватила эту фразу, как речевку. “Гив ми доллар, янки, гив ми доллар, янки” - закричали дети в один голос. “Ноу янки,” - замотал я головой возмущенно, - “Раша, русский” И детишки быстро перестроили свою ритмичную присказку. “Гив ми доллар, раша, гив ми доллар, раша!” - разносилось во все стороны по этому прибрежному лесу.

Тем временем мы дошли до дверного проема хижины. Откуда дети знали, что мне нужно именно сюда, я и понятия не имел. Во всяком случае, я пришел по адресу. В дверях показался высокий старик с лицом, настолько испещренным морщинами, что, казалось, на нем лежит паучья сеть, сквозь которую на собеседника внимательно смотрят большие глаза, чуть на выкате. На его непокрытой и почти что лысой голове виднелись островки седых волос. Старик, в отличие от остальных сельчан был одет не в красные традиционные тряпки, а в костюм цвета необработанной холстины. Свободная рубаха-балахон навыпуск и штаны, свисавшие на заднице почти до самой земли, как у американских хипхоперов.

Старик что-то крикнул ребячьей толпе, и дети замолчали. Их руки, как по команде, ослабили свою хватку, и я оказался на свободе. Я протянул свою ладонь старику для рукопожатия. “Я Андрей. Эндрю. А вы Гриссо?” Старик ничего не ответил и лишь кивком головы дал понять, мол, следуй за мной. На мою руку Гриссо – а это был именно он – внимания даже не обратил.

Мы вошли в его дом. Внутри было темно (хочется сказать, как у негра в желудке, но я не скажу), как в пустом трюме Гришиного парохода. Сделав пару шагов, я тут же наткнулся на какую-то мебель, скорее всего, стул или скамейку. Я чуть было не у пал, но старик тут же схватил меня за руку и повел за собой. С другой стороны его хижины, оказывается, тоже была дверь. Она вела в небольшой дворик, с оградой наподобие ивовой, этот дворик был не виден со стороны деревенской площади. За домом Гриссо росли бананы. А под ними на грядках зеленели странные растения, похожие на укроп, но только в несколько раз выше. Кроме этого либерийского укропа я заметил самую обычную коноплю, обступившую – кто бы мог подумать! - диковато смотревшийся здесь розовый куст.

Старик уселся на низенькую скамеечку под банановым деревом.

- Садись – заговорил он на ангийском, похоже, вполне разборчивом, - Что надо?

- У меня друг умирает, - сказал я и сел на какой-то пень, на котором, очевидно, этот дед рубил дрова.

- И что? - переспросил старик.

- То есть, как “что”?

- И что ты хочешь? Помочь ему умереть без боли или спасти ему жизнь?

- Если бы я хотел сделать первое, то не приехал бы к Вам.

Гриссо задумался. Потом сказал:

- Ты знаешь, нас, настоящих докторов сейчас не любят. Тем более, такие, как ты. Чужаки. Если уж ты пришел ко мне, значит, другу твоему совсем плохо. А хочешь, я скажу, что с ним?

Я кивнул. Старик меня раздражал.

- Сейчас его трясет, он перестал различать и день и ночь, и вкус, и цвет, и боль, и радость, из него уходит влага, и он похож на тень от самого себя. И эту тень надо ухватить.

На меня не произвел впечатление этот диагноз. Такое можно сказать по поводу любого больного в этой стране. И потом, если белый от отчаянья приходит к черному целителю, можно догадаться, что дело с больным обстоит серьезно, поэтому говорить можно все, что угодно. Я засомневался, а стоит ли мне здесь вообще оставаться. Старик уловил мое раздражение и сомнение.

- Ладно, где твой друг?

- Он в Монровии, в иорданском госпитале.

- Тогда вези его сюда.

Мои глаза стали круглыми и выпуклыми от удивления, почти такими же круглыми, как у этого шарлатана.

- А чего это ты на меня так смотришь? Мне нужна моя трава, свежая трава, а в госпитале ее не будет.

Я подумал. Шансов на благополучный исход для русского моряка было мало. А ему самому уже было все равно, где лежать – то ли на койке в госпитале, то ли в этой хижине.

Волков уже ничего не соображал. Когда я привез его на следующий день в эту деревню, старик выглядел совершенно по-другому. Он замотался в красную тунику, оставлявшую голыми его руки, которые были украшены многочисленными браслетами из белого металла. Григория мы вместе с санитаром из госпиталя принесли на носилках. Дети на этот раз нас не встречали, да и вообще деревня производила вид брошенной. Только из-за дома Гриссо доносился ритмичный бой нескольких тамтамов и гортанный голос выкрикивал какие-то фразы на незнакомом мне языке. Мы подошли к дому Гриссо и попытались внести внутрь носилки. С первого раза это не получилось, носилки пришлось немного повернуть, да так, что Гриша чуть не оказался на полу. Придерживая его, мы затащили носилки в дом. Гриссо услышал возню у себя в доме, и зашел внутрь со стороны двора. В руках его была то ли свечка, то ли зажженная лучина. Я впервые увидел его жилище изнутри. Ничего особенного. Из мебели три табуретки, да комод, сбитый из досок так неаккуратно, что он, скорее, напоминал, ящик для хранения картошки, чем деталь интерьера. Но этот комод все же имел отношение к мебели. Старик подошел к нему и, открыв грубоватую дверцу, достал из него тыквенный калабаш со сложным орнаментом. Калабаш был довольно большой, и было отчетливо слышно, как внутри его плещется какая-то жидкость. “Кровь для Водуна,” - сказал старик по-английски едва слышно. Санитар неодобрительно покачал головой. “Несите сюда,” - приказал нам Гриссо и вышел на задворки своего дома. Мы повторили ту же процедуру с протаскиванием носилок через узкую дверь.

Во дворе все уже было готово для церемонии. Трое юношей с закатившимися глазами яростно отбивали ритм на своих тамтамах. “Тук-тук, тук, тук-тук!” - глухо и грозно отзывалась кожа барабанов на движения черных рук. Там, где во время предыдущего моего визита стояла скамеечка, на которой сидел Гриссо, теперь лежала охапка банановых листьев, покрытая какой-то дерюгой серого цвета. Рядом с охапкой стояли несколько тыквенных калабашей, размером поменьше того, который держал в руках Гриссо. Неподалеку был устроен очаг из камней, на котором в закопченом котелке что-то булькало и кипело, скорее всего, вода.

-Кладите его туда, - указал Гриссо на листья. Мы выполнили приказание.

-Носилки унесите с собой, - попросил знахарь, когда мы переложили бредившего Волкова на стог этого бананового сена. Он что-то невнятно бормотал, это бормотанье было похоже на речитатив, отдельные слова которого разобрать было невозможно.

-А теперь идите! - крикнул мне Гриссо, после того, как Григорий оказался на этой копне.

-Я хочу остаться, - попытался я возразить.

-Нет, ты не должен видеть, как я разговариваю с Водуном, это мое табу.

-А этим, значит, можно, - я кивнул на подростков с барабанами.

-Завтра они ничего не вспомнят. Это их работа.

Я еще раз посмотрел на юношей. Они явно находились в состоянии транса, но, не замечая друг друга, тем не менее ухитрялись держать один ритм.

-Чего смотришь, ступай скорее отсюда, - выталкивал меня в спину этот странный дед. Санитара выталкивать не было необходимости – он вышел из дома по первой же просьбе хозяина.

-А когда...? - хотел задать я вопрос лекарю.

-Когда приезжать? - выдохнул Гриссо. - Через три дня. И не надо брать с собой никого. Если что, справишься сам.

Но справляться самому не пришлось. Через три дня Гриша Волков уже встречал меня возле входа в хижину Гриссо. Он был худ и слаб, но он ходил, разговаривал и на полную катушку радовался жизни. Он то и дело обнимал старика, приговаривая “Ах, ты вредный докторишка!” по-русски. Старику это не нравилось, он сердился и ругался на своем непонятном языке.

-У меня для вас есть деньги, - сказал я ему почти с порога.

-Положи здесь. - старик указал на все ту же неизменную скамеечку, что стояла у него во дворе. - Деньги не берут из рук в руки.

-У нас берут, - говорю ему.

-Поэтому вы их так быстро теряете.

-А у вас, черных, их вообще не бывает, - огрызнулся я. - Поэтому вы их постоянно выпрашиваете.

-Значит, нам нечего терять. - сказал Гриссо и подмигнул своему белому пациенту. - Правда, Грег?

*****

С Гришей что-то случилось. Он изменился, причем, не внешне, а как-то неуловимо внутренне. Та же одежда, тот же взгляд. Но вот какое-то нейсвойственное ему движение головой, словно внутри себя он слышит ритм тамтамов, под грохот которых старик лечил его от лихорадки. И эти вялые африканские жесты руками. А, может быть, и запах. Мне показалось, что от Гриши пахнет немытым африканским телом. Так же, как и от старого знахаря.

Я сполна расплатился со стариком. Волков говорил мне потом, что он мой должник и что отдаст мне долг сполна. Он еще не знал, что пока его лечил Гриссо, либерийский суд признал его частично виновным в том, что произошло на борту его судна, мол, не обеспечил охрану. Исполнители еще раз арестовали “Мезень”, якобы в пользу выплат семьям пострадавшим. Но я-то знал, что никто ничего платить не будет. В историю с пароходом я не вмешивался. Все же министр внутренних дел бывал у Чарли-боя куда чаще, чем я.

Волков вернулся в Монровию и затеял судебный процесс с правительством Либерии. Он апеллировал к местному суду, к международным организациям, вплоть до Объединенных Наций. ООН подтверждала его право на судно и заявляла решительный протест властям, но те не обращали внимание. Либерийская фемида была непреклонна. А между тем старший сын министра внутренних дел начал потихоньку ремонтировать пароходик. Вернул на борт генератор, который забрал его папаша, и запустил на “Мезень” целую бригаду судоремонтников. Он хотел сделать из парохода что-то вроде плавучего борделя. И, кстати, для этой цели предполагалось выписать сюда даже девушек из Европы. Восточной, конечно. От Гриши эти планы никто не утаивал. И чем активнее Волков боролся за свой пароход, тем более непробиваемой казалась стена местного закона. Или же беззакония.

В конце концов, в борьбе с ветряными мельницами он потерял почти все, что имел. Его выставили из гостиницы, забрав в качестве оплаты за долг все его вещи, кроме трусов с носками да вороха документов, в которых сухим юридическим языком была изложена вся история его борьбы. Он перебрался в мусульманский район Монровии, где отрабатывал ночлег у местного портного. Оказывается, Волков умел еще и строчить что-то на швейной машинке. Это его спасло от голодной смерти.

А потом ему надоело прозябать. Он опять исчез на пару месяцев. А когда вернулся, то занял у меня весьма небольшую по тем временам сумму. И открыл собственный припортовый бар. Но странное это было заведение. Без названия и даже без вывески, оно размещалось на первом этаже бывшего здания администрации порта Монровия. Алкоголь здесь всегда имелся в избытке, но не в этом была изюминка нового бизнеса, который затеял Волков. Гриша стал лечить людей. Он предлагал необыкновенно широкий спектр знахарских услуг по лечению любых заболеваний. В первый раз он отличился, когда с помощью травяных настоек поднял на ноги своего бывшего хозяина-портного, который чуть было не скопытнулся, отравившись какой-то неизвестной мне пищей. Затем пошла целая вереница рожениц, и у Гриши тут не было ни одной осечки. Во всех случаях исход был благополучный. Ну, и в довершение всего, за целительными препаратами Волкова приходили местные алкоголики. Этот контингент был неиссякаемым, потому что африканцы пили все, что имело запах спирта, и результат чаще всего бывал плачевный. Кстати, с явлением, называемым в русском народе бодуном, напитки Волкова справлялись идеально, лучше всякого пива. Конечно же, в Гришиных снадобьях не обошлось без наркотиков. Но это было нечто не подлежавшее определению. Не марихуана, не гашиш и не кокаин. Что-то совершенно неизвестное официальной науке. Хорошо человеку, и ладно. Пусть так и будет. Кстати, за наркотики при Тайлере могли и расстрелять без суда и следствия.

Понятное дело, Гриша поставил на коммерческую основу опыт и знания своего доктора. Потому-то и ездил он, всякий раз получив очередного сложного пациента, в деревню Баба за консультациями. Говорили, что Гриссо, который не любил покидать свой дом родной, все же тайно приезжает к Волкову, чтобы руководить врачебной практикой своего способного белого ученика.

Как-то я пошутил, вспомнив разбитое лицо министра внутренних дел, в том духе, что, мол, Гриша прошел весь эволюционный путь белого африканца - поначалу не захотел возить оружие, потом всерьез задумался об убийстве черного, и в конце концов стал обычным мирным шарлатаном. Гриша взглянул мне в глаза и сказал очень серьезно:

-А тебе повезло. Ты не изменился.

-В отличие от тебя? - переспросил я его, вглядываясь в его лицо. Оно, конечно, не было африканским, но и на русское оно теперь не было похоже. Григория, однако, теперь можно было принять, скорее, за арабского торговца, нежели за русского моряка.

-Я? Я, Андрюша, совсем другой. И, знаешь, почему?

Я промолчал.

-Потому что, в отличие от тебя, я никогда не вернусь домой.

Перед Григорием стоял стакан коричневатого чая с запахом высушенных водорослей. Коричневатые, в тон напитку, заскорузлые пальцы время от времени отрывали стакан от стола и подносили к губам.

-А у тебя все еще есть шанс. И не отказывай себе в этом маленком пространстве для счастья.

-Что ты имеешь в виду, Гриша?

Но он так и не пояснил. Видно, наркотик, составленный по рецепту старого Гриссо, уже начинал действовать. А я тогда не стал пить этот бусурманский чай.

Киев, 2010