Содержание

Содержание

Глава 18 - Колумбия. “Корявый дуб”

В общем, я согласился. Оплатить эвакуацию целого партизанского соединения было мне не по силам. Проще потерять один самолет сбитым над Колумбией. Но решусь ли я отправить свой экипаж на верную смерть?

У меня было несколько дней, чтобы придумать способ доставки оружия. Назад, к аэродрому, меня снова везл лодке. Она, как две капли воды, походила на ту, в которой меня привезли на встречу к Рокоссовскому. А, может быть, это и была та самая посудина. Я сидел верхом на огромной сумке, в которой лежали доллары. Рядом со мной, слева и справа, с дежурными отсутствующими лицами пристроились боевики ФАРК. Вернее, не боевики, а “боевички”. Две низкорослые девицы в камуфляже и с автоматами. Та, которая слева, была похожа на европейку. Довольно приятное лицо с почти белой кожей. Из-под пятнистой кепки все время выбивался черный локон, и ме хотелось его поправить, слегка коснувшись кончиками пальцев ее щеки. Девушка заметила мой взгляд и строго зыркнула на меня глазами. Но от этого мое озорное желание не стало меньше, и я время от времени продолжал рассматривать ее профиль.

Вторая сидела справа от меня. Далеко не красавица, она, тем не менее, выглядела аппетитно. Плотная, но хорошая фигура обещала энергичный и замысловатый секс.У нее был плосковатый нос, размазанный, как мне казалось, на поллица, но зато крепкие белые зубы. Девица показывала их, посмеиваясь шуткам крестьянина-индейца, придерживавшего свою козу. Животное непрерывно блеяло и нестерпимо воняло. Партизанка смеялась, перекладывая автомат то на левое колено, то на правое. Крестьянин гримасничал, поглядывая на распахнутый ворот гимнастерки моей охранницы. Там, подразнивая воображение индейца, виднелась ложбинка между двумя упругими смуглыми грудями. Но предпринимать более решительные действия владелец козы не решался. Автомат в руках у партизанки заставлял козопаса держать дистанцию. Кроме этого крестьянина, в лодке было еще несколько человек, в основном, женщины и дети. Примерно через каждые полчаса лодка швартовалась к берегу, высаживая одних пассажиров и принимая на борт других. Вскоре на берег сошли и крестьянин с козой. Девица с плоским носом перестала смеяться. Она перегнулась через борт, округлив два полушария чуть ниже спины. Дотянулась до воды, зачерпнула горсть и с фырканьем умыла свое лицо.

Еще раз потянулась к воде. Лямка “калашникова” – он в этот момент болтался у нее на плече – начала сползать вниз. Когда девица заметила это, автомат был уже в реке. Я рванулся со своего насиженного места и успел схватить орудие за цевье, когда его приклад уже скрылся в воде. Моя вторая охранница, увидев автомат у меня в руках, с криком передернула затвор. “Се парен!” - закричала плосконосая. Ручейки воды текли по ее лицу, ниспадали каплями на смуглую грудь и заканчивались где-то под тесным камуфляжем. Она рукой остановила подругу. - “Се парен!” Не знаю испанского. Это прозвучало, как наше “Все в порядке!” Заклинание сработало. Та, которая с локоном, опустила ствол своего автомата. Плосконосая взяла у меня из рук автомат и погладила мое плечо. “Эль ниньо!” - улыбнулась она своими жемчужными зубами. Это слово я знал. Бейби, малыш. Если бы мне так сказала какая-нибудь дама из цивилизованной Европы, это могло означать лишь одно – приглашение в послель. Но в Латинской Америке обращение “эль ниньо” ни к чему не обязывает. Это просто форма вежливости. Здесь так много секса, что даже река Путумайо пахнет, как женщина. Здесь двенадцатилетние девочки танцуют самбу так, что начинаешь чувствовать, как откуда-то снизу на тебя накатывает липкая волна поллюции. Здесь плоский нос на женском лице не раздражает, а наоборот, вызывает интерес, причем, не только у владельцев мелкого рогатого скота. Звезды над головой, переплетающиеся ветки деревьев над рекой, равномерный рокот мотора, черные индейские глаза, цевье автомата, впитавшее тепло и пот женских рук. И что такое по сравнению со всем этим калейдоскопом одно слово? Просто звук. Но, видимо, мне хватило и этого звука. Мне захотелось продолжения. И девица поняла это также хорошо, как и я сам.

Через полчаса мы высадились на берег. У причала стояла старая “тойота лендкрузер”. С белой крышей и треснувшим стеклом. Водителя рядом с ней я не заметил. Девицы уверенно направились к машине. Та, которая с локоном, открыла водительскую дверь и принялась ковыряться под приборной доской. Машина была такая старая, что даже здесь, в кокаиновых дебрях Колумбии, на нее никто бы и не позарился. Вторая охранница, улыбнувшись, кивнула мне на пассажирское место впереди. Я открыл дверь и уселся на протертое до дыр кожаное сиденье. Было жестко. Неудобная пружина упиралась мне в левую ягодицу. Я посмотрел на девушку-водителя. Она упорно и нервно соединяла два проводка под рулевой колонкой. Мотор недовольно чихнул, потом заглох. Охранница выругалась. Другая – она примостилась сзади меня, так, что я чувствовал ее дыхание у себя на затылке, - засмеялась и произнесла что-то успокаивающее, вроде того же “эль нинью” в лодке. Обладательница локона ничего не сказала. Контакты в ее руках заискрили, стартер выдавил из себя старческий треск и хрип, и “тойота”, наконец, завелась.Лязгнул рычаг, нехотя включилась первая передача, и машина, подскакивая на ухабах, двинулась вперед по грунтовке, в сторону городка Мокоа. Мои грязные ботинки топтались по сумке, в которой лежали два с лишним миллиона долларов.

Грунтовка, по которой мы ехали, то и дело утопала в непросыхающих лужах. Она извивалась между деревьями, частоколом громоздившимися вдоль дороги и сплетавшимися своими ветками где-то наверху. Здесь стоял вечный сумрак. Солнце с трудом пробивалось через ветки деревьев и редкими золотыми монетами падало на дно грязных луж. Едва успевали мелькнуть на поверхности луж солнечные блики, как тут же их расплескивали колеса нашего джипа. Машина нервно рычала, выбираясь из ям, заполненных водой. Девица за рулем беззлобно ругалась. Меня то и дело кидало в сторону, и я время от времени ударялся головой о железную стойку двери.

Когда я сюда прилетел, от аэродрома к переправе меня везли этой же дорогой, но ухабов тогда я не заметил. Видно, машина была получше. Во всяком случае, поновее. И водитель вез меня поаккуратнее. Ну, конечно, ведь в тот раз за рулем был мужчина. А эта девица вдавливала педаль до упора в пол так, словно на своей колымаге собралась выиграть Гран-При Монако. Тойота, однако, скорость не набирала, ее лишь сильнее подбрасывало на ухабах.

Мы доехали до развилки. Я помнил, что к аэродрому нужно повернуть налево. Обладательница локона так и сделала – крутанула руль в левую сторону. Но плосконосая что-то крикнула ей, и водительница остановилась. Обе выскочили из машины и начали громко спорить. Плосконосая наседала на подругу, то умоляя ее, то повышая голос, то насмехаясь над ней. Барышня с локоном, не меняясь в лице, отрицательно мотала головой. Низкорослая девица тыкала в подругу пальцем, потом хлопала себя по бедрам, словно от отчаяния. Она время от времени указывала рукой на машину, в которой, словно клуша на насесте, сидел я на своей драгоценной сумке, и кричала “ Lo quiero, lo quiero, comprendes!”

Та, которая с локоном, явно пыталась взывать к ее разуму. Она собрала пальцы правой руки в щепотку, словно поймав за хвост последний ускользающий разумный довод, и потрясала им перед лицом своей подруги. Она очень четко произносила непонятные мне слова, но даже меня они вполне могли бы убедить только самой интонацией, с которой они произносились. Меня, но не плосконосую. А дальше произошло нечто совершенно непонятное.

Плосконосая схватила автомат, передернула затвор и направила его прямо в живот напарницы. Та, которая с локоном, тоже сорвала с плеча оружие и стала в боевую стойку. Обе, чуть присев, ходили по кругу, как два бультерьера в загоне. Они кричали друг на друга так, что птицы срывались с деревьев и улетали прочь. Качественное лесное эхо многократно повторяло их боевые выкрики. Потом плосконосая выпрямилась, рванула на груди гимнастерку, бросила автомат прямо в грязную лужу. И тут же уселась рядом с ним. Она обхватила голову руками и горько-горько зарыдала. Это был плач отчаяния и досады. Она рвала на себе волосы и била смуглым кулачком по луже.

Напарница некоторое время смотрела на нее. Потом тоже бросила “калашников” в сторону. Она подошла к своей плачушей подруге, присела рядом с ней на корточки и, обняв плосконосую, залилась горькими слезами. Так они сидели довольно долго. Они размазывали слезы друг у друга по щекам. Их черные волосы спутались. Они то шептались, то причитали, то смеялись сквозь бесконечные потоки девичьих слез. Я не понимал, что происходит. Мне захотелось сесть за руль и бросить их здесь, на этой развилке. Наверное, я так бы и поступил, если бы этот странный плач не прекратился так же внезапно, как и начался.

Девицы поднялись с земли. Они по-прежнему обнимались, но теперь уже не плакали, а наоборот – заговорщицки смеялись. Они подошли к машине. “Турн!” - сказала мне та, которая с локоном. И сделала знак, чтобы я повернулся. Я рассматривал трещину на лобовом стекле и слушал, как у меня за спиной шуршит одежда вперемежку с девичьми смешками.

Когда мне разрешили повернуться, я увидел перед собой двух самых обычных латиноамериканок в красных цветастых платьях. Уму непостижимо, откуда они достали свои наряды. Носили под формой, что ли? Или заранее припрятали под задним сиденьем “тойоты”? Обе девушки почти неузнаваемо изменились. Одна, наконец, убрала соблазнительный локон, перевязав свои крепкие блестящие волосы лентой, а у другой вместо распахнутого ворота пятнистой куртки появилось декольте с белой оборочкой по периметру. Ее грудь, надо сказать, неплохо смотрелась и до этого, в расстегнутом камуфляже.

Плосконосая взъерошила мне волосы, а ее подруга открыла пассажирскую дверь и строго сказала по-английски “Драйв!” И легонько толкнула меня, чтобы я лучше понял, чего она от меня хочет. Я нехотя переместился на место водителя. Не скажу, что я был в шоке, но непонимание происходящего привело меня в состояние легкого ступора. Кажется, меня взяли в заложники. Но вряд ли целью моего захвата были деньги. Обладательница локона бесцеремонно топталась ногами по моим миллионам. Ноги, кстати, у нее были стройные, сильные и загорелые. “Драйв!” - повторила девушка приказание.

“Куда?” - спросил я по-английски.

“Мокоа” - ответила она и махнула рукой. - “Vamos. Поехали.”

Все время, пока длилась эта сцена, двигатель машины работал, вхолостую сжигая бензин. Я включил первую передачу и повернул руль вправо. Мы снова выехали на развилку и поехали в сторону города. Аэродром оставался где-то слева. Я не имел ни малейшего представления о том, что собираются делать мои охранницы. Но моя интуиция подсказывала мне, что бояться нечего.

Мой разум бунтовал. Мы едем в Мокоа, говорил он моей интуиции. Этот город контролирует правительство. Там полным полно военных. Если девиц хотя бы заподозрят в связах с партизанами, им крышка. И мне тоже. И моим миллионам. Не бойся, отвечала интуиция, все будет хорошо. Девицы знают, что делают. К тому же, у них оружие, значит, они сейчас диктуют условия.

“А где их автоматы?” - гневно спросил интуицию мой разум.

“А где “калашниковы”?” - осторожно спросил я вслух красавицу справа.

Они рассмеялись обе. “Форест,” - и моя соседка справа махнула рукой куда-то в сторону леса. - “Yo no soy loca!” Я, мол, не дура, вот что примерно она ответила. В смысле, спрятала автоматы в лесу, там, где мы стояли. Другая не-дура влажно дышала мне в затылок и принялась яростно разминать своими маленькими и крепкими ладонями мои плечи. Несомненно, обе они были locas.

Если бы мой разум восторжествовал, то я запросто мог бы скрутить их обоих. Тем более, что они были безоружны. Мог бы развернуть машину и как-нибудь довести ее до тайного аэродрома в сельве. Но я этого не сделал. Иногда предчувствие обладания даже самой обычной женщиной перевешивает жажду наживы. Ради случайной женщины ты готов поставить на кон даже миллион. Так бывает. А тут целых две красавицы. Но и миллионов в моей сумке тоже было два. С небольшим довеском. Маленький спортивный самолет, который доставил меня в эту страну, обязан дождаться своего пассажира. Я знал, что пилоту был дан именно такой приказ. Пути к отступлению еще не были отрезаны. Поэтому я позволил себе тоже стать немножечко loco, совсем ненадолго.

Через два часа мы уже были в гостинице на центральной площади Мокоа, в пятидесяти метрах от местного управления полиции. По улицам города бродили полицейские патрули, снаряженные почти по американским стандартам. Кевларовые синие шлемы, форма с наколенниками, массивные бронежилеты под разгрузкой, набитой боеприпасами. У каждого полицейского в руках было по новенькой винтовке М-4. Оружие они держали тоже по-американски. Почти на уровне груди, стволом вниз, указательный палец правой руки под курком. Мы у полицейских особого интереса не вызвали. Грязный крепыш-европеец и две хохочущие девицы, нырнувшие в первый попавшийся свободный номер. Что же тут может быть подозрительного?

Это был совершенно сумасшедший сексуальный эксперимент. Мы оказались в постели втроем. Я продолжал чувствовать себя заложником. Две колумбийки доминировали надо мной и делали все, что хотели. Перед моим лицом мелькали спутанные волосы над огромными глазами с расширенными зрачками, смуглые бедра, дрожащие соски. Белозубый частокол не хотел прятаться за полными губами, с которых слетал крик восторга. Не крик даже, а хищный клич. Причем, я уже не мог определить, кому из двоих подруг он принадлежит. Они набросились на меня, как две пираньи, пожирая мою плоть, высасывая мою кровь, терзая мое сознание. И они никак не могли насытиться.

Сейчас я понимаю, что с ними тогда случилось. Им бы не воевать, а любить своих латиноамериканский мужчин со всей силой южной страсти. Заниматься домом, а не делать революцию. Полуаскетичная жизнь в джунглях поломала их психику. Они, созданные для любви, превратились в оружие классовой борьбы, такое же жестокое и безотказное, как мои автоматы. Они стояли в строю, ползали в грязи, воевали и убивали. Они выкрикивали команды и приказы. Они стонали на операционных столах вместо того, чтобы стонать в постелях. А в это время любовь жила у них внутри. Она им мешала воевать, как гнойный нарыв. Давление растет, сознание давит на любовь, любовь разрывает изнутри. И вот прорвало. На моем месте мог быть кто угодно. Любой наркокурьер оказался бы в этой постели, будь он пассажиром старой “тойоты”. Любой партизан, вырвавшийся случайно из леса, был бы уложен девицами на обе лопатки. Только не этот терминатор Рокоссовский. И не полусумасшедший банкир де Сильва. Эти живо бы отправили девушек в расход. А девицы балансировали на краю своей жизни, прорываясь сквозь меня, словно сквозь узкую дверь, в пространство своей внутренней свободы.

Два красных платья лежали на полу и казались мне пятнами разлитого вина. Или крови. Сладкий запах женской секреции смешался с запахом “Ойо де Монтеррей”, раскрошившихся в моем кармане. Два миллиона двести двадцать пять тысяч долларов глуповато лежали в углу комнаты, загораживая дорогу в полуоткрытую дверь ванной комнаты. Оттуда, подчиняясь такту генератора, который молотил во дворе гостиницы, мигала лампочка. Наш ритм был совсем другим. Впервые в жизни я почувствовал себя полным дерьмом, извращенцем и подонком. Дело было не в сексе, а в моей работе. Чем больше сюда попадет моего товара, тем больше таких несчастных и жадных до любви девиц окажется в джунглях. И у них никогда не будет спортивного самолета, чтобы улететь отсюда.

Стоп, говорю я себе. Это просто секс втроем. Эти девушки просто обычные самки, истосковавшиеся по члену. Эти деньги я получаю только за доставку. Я не знаю, что будет в контейнерах, и мне до этого нет никакого дела. Поэтому нужно прекратить бессмысленные рефлексии. Я дал себе команду расслабиться и нырнул поглубже в пучину сексуальных наслаждений.

Мы расплескивали свою энергию несколько часов кряду и потом затихли. Плосконосая разметала во сне руки и счастливо улыбалась. Ее голое тело заняло полпостели, правая нога девушки лежала на моей левой. С другой стороны тихо посапывала ее подруга, удобно спрятав лицо у меня подмышкой. У нее были потрясающе красивые волосы. Гладкие и блестящие, как шелк, они отражали свет луны за окном. А, может, это был просто уличный фонарь. Настала ночь.

Я тихонько высвободился из-под пряной тяжести двух женских тел и пошел в ванную. Посмотрел в зеркало. На меня оттуда выглянуло глуповатое лицо с карими глазами чуть навыкате. Многодневная небритость делала человека в зеркале немного похожим на колумбийца. Тогда среди местных мачо была мода на щетинистые лица. Я ненавидел себя. Я понимал, что меня использовали, причем, использовали по назначению. Эти две девицы вполне могли завалить меня в лесу и взять себе мои миллионы. Но вместо этого они бросили деньги возле ванной и взяли меня самого, как хотели. Взяли мой член, словно купили его в дешевом колумбийском секс-шопе. Не купили даже, а украли.

Стало душно. Я не спеша оделся и вышел на улицу. У входа в гостиницу стояло несколько складных столиков под матерчатым навесом. Я сел за ближайший и стал ждать официанта. В гостиничном ресторанчике, кроме меня, был еще один посетитель, плотная спина которого нависала над столиком. Даже со спины что-то выдавало в нем иностранца.

Официант долго не подходил, но меня это не раздражало. Я смотрел, как ветер раскачивал светящуюся гирлянду над входом в отель. По пустынной улице невдалеке от гостиницы туда-сюда прохаживался полицейский. Он, то и дело прикрывая рот, шептал какие-то глупости в трубку мобильника. Явно тратил служебное время на личные разговоры. Гирлянда над входом в гостиницу внезапно потухла. И одновременно с темнотой наступила пронзительная тишина. Заглох генератор. Вот как, а я уже настолько привык к шуму двигателя, что перестал его замечать. Полицейский перед гостиницей включил фонарик.

“Fuck” - тихо выругался я по-английски.

Луч фонарика метнулся ко мне и перепрыгнул на единственного, кроме меня самого, посетителя этого заведения. Спина зашевелилась. Человек развернулся ко мне. Лица я не успел разглядеть, оно оказалось в темноте, как только полицейский фонарик потерял к нему интерес.

“Американец?” - спросил меня сосед. Судя по произношению, он увидел во мне соотечественника.

“Нет, но тоже гринго,” - ответил я уклончиво.

“Почему гринго?” - переспросил голос из темноты.

“В этой стране все иностранцы гринго”

“Да, это верно” - услышал я понимающий вздох за соседним столиком. - “Выпьешь?”

“Я бы выпил, да никто не наливает.”

“Погоди, сейчас они перебросят свет на другой генератор, и официант освободится.”

Здесь, как видно, в целях экономии официант выполнял еще и функции электрика. С генератором он управлялся, пожалуй, лучше, чем с посетителями. Вскоре двигатель затарахтел, набирая обороты, и лампочки снова ожили. На пороге гостиницы, вытирая руки о передник, появился курчавый парень.

“Cerveza?” - вопросительно кивнул он мне. - “Пиво?”

“Две сервезы,” - повелительно произнес мой сосед. - “Я плачу.”

Теперь я мог рассмотреть его лицо. Круглое, с большими отвислыми щеками, оно напоминало розовую грушу. Ее воображаемый хвостик прятался под джинсовой кепкой-бейсболкой, а широкая часть заканчивалась где-то на уровне груди, минуя стадию шеи. И все же, человека, который хотел угостить меня пивом, следовало, скорее, назвать крепышом, чем толстяком. Он был крупный и широкоплечий. За его плечами угадывались примерно пятьдесят лет простой, тяжелой и не всегда сытой жизни. Он явно любил поговорить за бокалом пива и сам располагал к общению. Люди моей профессии, как правило, стремятся ограничить общение с незнакомыми людьми. Но сейчас мне почему-то захотелось поговорить как раз вот с таким случайным собутыльником, погрузиться в чужую историю, и забыть на некоторое время о своей.

“Ричард. Ричард Крукоу,” - протянул он мне руку, как только переместился за мой столик вместе с двумя пинтами пива. Здесь его разливали в нестандартные по нашему представлению шестисотграммовые бутылки. Это соответствует, примерно, одной пинте. Почему в бывшей испанской колонии меряют пиво английскими мерками, для меня и до сих пор непонятно.

“Крукоу?” - повторил я за ним. - “Звучит, как русская фамилия. Крюков. Наврное, у тебя в роду были русские?”

“Ни одного!” - гордо заявил мой новый знакомец. Хлебнул пиво прямо из горлышка бутылки и хмыкнул.

“Мой отец родился в Германии, еще до Гитлера.”

Судя по началу, история обещала быть долгой и запутанной, как исландская сага. Как раз именно это и было мне сейчас нужно. В течение последующих тридцати минут или около того я узнал, что отец Ричарда родился в семье немецких коммунистов в самый разгар классовой борьбы за светлое будущее. Победа коммунистической версии светлого будущего была не за горами, когда со своим проектом всеобщей справедливости на историческом горизонте появился Адольф. Этот проект показался немцам более успешным, чем то, что предлагали соотечественникам дедушка и бабушка Ричарда вместе с главным немецким коммунистом Эрнстом Тельманом. Конечно, вскоре немцы об этом пожалели. За любой хорошей рекламной компанией обычно стоит большое надувательство, но это было уже неважно. Гитлер успел отправить обоих прародителей моего собеседника в концлагерь. Те, впрочем, тоже успели сделать кое-что, а именно - договориться об отправке сына в Америку вместе с семьей еврейских бизнесменов, покидавших Германию по подложным документам. На этом месте я запутался в сюжетных линиях. Они слишком замысловато переплетались и в конце концов привели к нацистскому чиновнику, который за огромную взятку выправил отцу Ричарда новые документы, указав в бумагах местом рождения Лондон. А фамилию просто перевел с немецкого на английский. Видимо, язык вероятного противника нацист знал плохо: перевод столь красивой фамилии был сделан явно со словарем и вышел каким-то корявым.

“Понимаешь, он был Крюмайщ. Не Крюмайх, как часто произносят, а именно Крюмайщ, по-берлински. Знаешь, что это слово означает?”

Я мотнул головой.

“Корявый дуб!” - и Ричард гордо откинулся на спинку стула. - ”Самая, что ни на есть коренная берлинская фамилия.”

“Звучит и впрямь коряво”, - усмехнулся я.

“Не смейся”, - пафосно заявил Крукоу.

Сейчас последует рассказ о кривом, как этот дуб, генеалогическом древе собеседника, мысленно вздохнул я. Но он не стал так глубоко вдаваться в историю своей семьи. И вернулся к сравнительной филологии.

“А этот фашист так и написал написал в бумажке по-английски. Кривой дуб. Крукоук, понимаешь? Согласись, звучит по-идиотски.”

Я согласился.

“Ну, вот. Приехал мой папа в Америку, отправили его там в приют, и со временем окончание фамилии само собой отпало. Вот так он стал Крукоу. И я теперь тоже Крукоу. Так она звучит намного лучше.”

Я опять с ним согласился.

“А, знаешь, как она будет звучать по-русски?” - говорю. “Krivodub.”

“Krivodub.” - принялся он пробовать ее на вкус. - “Krivodub. Krivodub.”

“Знаешь, “Krivodub” тоже неплохо звучит. Так ты русский?” - воскликнул он.

“Ну, что-то вроде этого.”

“Русский. Нефтяник. Я вас таких сюда много перевозил. Но можете не дергаться.” - он наклонился ко мне поближе. - “Они вам тут не дадут развернуться. И наши тоже.”

Я никогда не интересовался нефтью, но слышал, что в этих краях работают американские нефтяные компании. Нужно взять на заметку. Если когда-нибудь придется сменить профиль.

“А причем тут ваши?” - спрашиваю его.

“Да они тут, в Колумбии, всегда причем. Акулы. Конечно, ФАРК им тут дает под хвост. Но наши не сдаются. Они здесь, как собака на сене. Сами не копают и других не пускают. Здесь не они хозяева,” - Ричард кивнул в сторону полицейского. - “И ФАРК не хозяева. Они только думают, что эта страна им принадлежит. А вот я тебе могу сказать, кому она принадлежит.”

Крукоу принялся загибать пальцы.

“Тексако, Эксон и Оксипетрол. Ну, немного Шеврон. И самая главная фирма, знаешь, какая?”

Ричард заговорщицки наклонился ко мне.

“ЦРУ,” - гордо прошептал он. - “И я всех их вожу.”

“Возишь. Это как?”

“Я пилот, парень. Причем, классный пилот. У меня одиннадцать тысяч часов в воздухе.”

Ого, становилось очень интересно.

“А здесь что делаешь?” - спрашиваю я Крукоу. - “Путешествуешь?”

“Да ты что? Работаю. Здесь недалеко аэродром, и я гоняю сюда чартеры.”

“На чартерах одиннадцать тысяч часов? Как-то не верится,” - сказал я и осекся. Будет лучше, если Крукоу так и не распознает во мне коллегу. Во всяком случае, сразу. Но летчик ничего не заметил, видимо, он часто отвечает на этот вопрос.

“Не верится? Да я на пассажирских пролетал всю сою жизнь. Вот над этими самыми джунглями. Но когда в девяносто третьем тут сбили американский “боинг”, я сказал себе стоп, хватит.”

Да, это действительно была громкая история. Местные наркобароны “заказали” теракт на борту американского самолета, и лайнер завалили недалеко от Боготы. Подстрелили его самой обычной зенитной ракетой, когда он заходил на посадку.

“Испугался?”

“Нет, не то, чтобы... Просто после того я говорю диспетчерам “Меняйте курс, меняйте коридоры, лучше, если будете делать это ежедневно.” А они...” - и Ричард махнул рукой.

“Что они?”

“Они говорят, коридор это святое, менять его нет причины. Но я-то знал, в чем дело.”

Пилот отхлебнул еще немного пива.

“У них в Боготе единственный радар. Но это не их радар, а наш. Я же говорил тебе, тут все наше. ЦРУ. И вот именно наши приказали колумбийцам оставить все, как было. Им так проще держать все под контролем. Кто куда летит и кто над кем пролетает. Высота девять тысяч, скорость восемьсот пятьдесят. Им наплевать на то, что все мы смертники. Свои, чужие, колумбийцы, американцы - все, кто в воздухе смертники. Потому что летают по пристрелянному коридору. До следующей ракеты.”

“А ты как летаешь?”

“А что я? Взял да и пересел на чартер. И сюда, в Путумайо. Здесь диспетчер нас по радару не водит. Здесь у них вообще нет радара. Диспетчер ведет меня по данным моих же приборов. Ну, как тебе это объяснить? Он запрашивает меня, я ему отвечаю. А сам маневрирую, как хочу. В разумных пределах, как ты понимаешь. Вот так мы здесь и летаем.”

“Послушай,” - говорю я ему. - “Ты хоть ври, да не завирайся. Местный диспетчер тебя не видит. А тот, кто сидет в Боготе, возле радара, значит, полный идиот?”

Крукоу с подозрением посмотрел на меня.

“А ты откуда все это знаешь, нефтяник?”

“Да уж насмотрелся,” - выкручиваюсь я. - “Нас-то тоже чартерами в Западную Сибирь гоняли. Нужно же знать, на чем, куда и как тебя везут.”

“Это правильно, мужик,” - Ричард хлопнул меня по плечу, продолжая смотреть на меня глазами, на дне которых продолжала мелькать тень подозрительности. - “Вот и мы тоже знаем, где летаем.”

Обе руки Крукоу отправились в недра задних карманов его брюк.

“Вот наш секрет номер раз!” - правая рука Ричарда извлекла и положила на стол измятый экземпляр расписания пассажирских рейсов в нее Колумбии.

“А вот номер два,” - левая хлопнула но столу вчетверо сложенным пластиковым файлом с помятой бумажкой внутри. Она была исписана синими каракулями.

“Это расписание полетов, а это все данные о воздушных коридорах,” - и Ричард гордо откинулся на спинку стула. - “Если я хочу оставаться невидимым, то как мне это сделать? С учетом вот этих знаний?”

Рука пилота эффектно пролетела над столом, описав указательным пальцем дугу над бумагами на столе.

“Думай, нефтяник, думай!”

“Ничего не могу придумать,” - выдавил я из себя. Это было неправдой. Я почти сразу понял смысл и значение того, о чем хотел сказать мой собеседник. Не хватало лишь нескольких незначительных деталей.

“Все просто, парень. Я ухожу под пассажирский самолет. И ЦРУшник в Боготе перестает меня видеть. Меня нет на экране. Но я есть в воздухе. Держу крейсерскую скорость “боинга” и иду под пассажиром. Они меня не видят,” - и Крукоу взмахнул рукой в сторону Боготы. - “Они видят только одну точку.”

Они тут в Колумбии совсем с ума сошли. Ричард Крукоу, судя по его словам, проделывает такие трюки, с которыми по степени риска может сравниться прыжок с пятидесятиметровой высоты в прорубь. Возьмешь на миллиметр влево-вправо, и разобьешься о лед. Попадешь в лунку, и все равно никакой гарантии, что останешься жив. Под водой могут оказаться камни, которых ты не видишь и о которых не знаешь. Так же и с полетом в несанкционированном воздушном коридоре. У тебя на пути может оказаться самолет, о существовании которого ты не подозреваешь, и этот самолет несется прямо тебе в лоб со скоростью почти в тысячу километров в час. И даже еще больше, с учетом твоей собственной скорости. Но все же в его словах мне почудилось какое-то откровение. Нет, пожалуй, “откровение” слишком громкое название для того, чтобы описать, то, что я почувствовал. Я интуитивно понял, что из его безумного рассказа о воздушном ковбойстве можно извлечь некое рациональное зерно. Так, наверное, великим ученым в голову приходят гениальные открытия. Ньютону его третий закон, Лобачевскому другая, неэвклидова, геометрия. Яблоко, которое падает вниз, значит больше, чем просто яблоко, а параллельные прямые могут пересечься, если иначе взглянуть на пространство. Смотри, Андрей, и слушай, и спрашивай. И думай. Все, о чем говорит этот германоамериканец, может оказаться полезным.

“Что-то не пойму я тебя, Ричард,” - говорю я медленно, а сам пытаюсь представить в своем воображении непересекающиеся прямые авиационных трасс в небе над Путумайо. - “Когда ты идешь низко, тебя не видят радары, правильно?”

“Правильно, но не совсем. Они не видят меня, когда я иду точно под пассажирским самолетом. Держу его скорость и не отсвечиваю. В смысле, даю диспетчеру совсем не те координаты.”

“На каком самолете ты летаешь?”

Эмбрайер. Еле выжимаю из него то, что мне надо по скорости. Но зато он хорош в маневре.”

“А пассажиров от твоих маневров не укачивает?” - спросил я его с сарказмом.

Крукоу расхохотался. Его смех был похож на гомерический хохот президента Тайлера. Разве что отвислые щеки пилота тряслись сильнее. Ну, и, конечно, они были белого цвета. Отсмеявшись, летчик очень внимательно посмотрел на меня. Над Колумбией было то же небо, что и над другими странами. И в этом небе, так же, как в любой другой точке на Земле, пока что работали законы Ньютона и правила Эвклида. Но для того, чтобы это понять на своей шкуре, нужно хотя бы раз посидеть за штурвалом самолета. Ричард догадался, что я соображаю в самолетах достаточно, чтобы поймать его на мелких недосказанностях, рождающихся от соития невнимательности и потери бдительности. Сейчас, в этот момент, может всплыть большая правда или большая ложь, в зависимости от ситуации, подумал я. Но мне было нужно нечто другое. То, чем владел этот воздушный ковбой, очень срочно понадобилось и мне самому. Полицейский все еще ходил туда-сюда перед гостиницей. Я его не видел, но слышал шуршание его рифленых ботинок по мелкому гравию дороги.

“Ричард, хочешь, я скажу, кто ты?” - я одним махом допил свой бокал и уставился ему в глаза. - “Может быть, иногда ты и возишь нефтяников. Но делаешь это для отвода глаз. Не на черное золото ты работаешь, а на белое.”

Его нижняя челюсть вопросительно отвисла.

Ты возишь кокаин, дружище, ведь так?”

Ричард окаменел. Он соображал, что мне ответить, и по его замедленной реакции я понял, что попал в самую точку. Есть! Теперь нужно развивать успех и добивать этого бугая дальше.

“Ты возишь кокаин. Я не знаю, чей он – партизанский или бандитский. Это неважно. Разницы никакой. Но все твои кренделя в воздухе нужны лишь для того, чтобы незамеченным садиться на грунтовках в лесу. И взлетать с них. А нефтяники это лишь хорошее прикрытие. Правильно?”

Кажется, он прямо на глазах надувался гневом, как шарик. Весу в нем раза в полтора больше, чем во мне. Если он меня ударит, то наверняка покалечит. А у меня даже оружия с собой нет. Автоматы мы оставили в лесу.

“Я тебя порву,” - зашипел он сквозь зубы.

“Не порвешь. Я тебя сдам полицейскому, и тогда тебе крышка.”

“Ты...сволочь...У нас здесь все куплены.”

“Ну, тогда ударь меня. Врежь, как следует. Чего же ты шипишь, как ржавый чайник?”

Видимо, не все полицейские в Мокоа были куплены Ричардом. Вернее, не все были куплены хозяевами Крукоу.

“Сукин сын!” - тихо прошептал Крукоу, хватаясь руками за свою шевелюру. - “Я же его пивом угостил. Идиот!”

“За пиво спасибо,” - говорю, - “но меня интересует кое-что другое.”

“Что именно?”

“Те бумажки, которые лежат на столе. Это во-первых.”

“А если я тебе их не дам?”

“Тогда я подойду к полицейскому, произнесу слово “кокаин” и покажу на тебя. Если ты вздумаешь удрать, колумбиец начнет стрелять и непременно попадет в тебя. Если останешься на месте, то тебя посадят до утра. А утром твои пассажиры, - вероятно, те самые, которых тошнит от твоих маневров, - уже все будут знать. И, поверь мне, именно они позаботятся, чтобы ты рассказал как можно меньше полицейским. Надеюсь, ты меня хорошо понимаешь?”

“Сволочь, сукин сын,” - продолжал шипеть летчик, но уже не так интенсивно.

“Ну, что, я иду?” - переспросил я как можно спокойнее.

Ричард пытался сообразить, какого еще подвоха можно от меня ожидать, после того, как он все же пойдет на мои условия. А в том, что пойдет, я уже не сомневался. Вполне возможно, что про нефтяников он не врал. Скорее всего, именно так и было. Кто же мешает развернуть в джунглях побочный бизнес? Если эту нефть так и не дают взять, в джунглях надо брать что-либо другое. Деньги не пахнут, но в этот момент я очень явственно почувствовал запах кокаина. В сущности, это и был запах денег.

Ричард Крукоу пододвинул ко мне две бумажки, которые лежали перед ним. Первая – расписание полетов. Вторая – схемы воздушных коридоров и позывные бортов. Первая мне была не нужна. Я мог бы ее купить в любом латиноамериканском аэропорту или же найти в интернете. Вторая была бесценна. Я взял обе и рассовал их по карманам. Крукоу раздобудет себе еще. Я - вряд ли.

Мне было немного жаль Крукоу. Этот пятидесятилетний ветеран авиации хотел расслабиться, а в итоге попал в нешуточную для него переделку. С риском потерять все. А не расслабляйся. В нашем бизнесе человек человеку волк, а волку пристало держать ухо востро в любых ситуациях.

Ни слова не говоря, я поднялся из-за стола и пошел по направлению к открытой двери гостиницы. Ричард, только что надувшийся, как воздушный шарик, внезапно, как мне показалось, выпустил весь воздух и обвис. Даже его крепкие плечи моментально округлились.

“А зовут-то тебя как?” - услышал я за спиной погрустневший голос пилота, в котором едва уловил скрытую интонацию особой заинтересованности. Он еще может попытаться устроить мне неприятности. Все-таки, он здесь почти свой, а я уж точно чужой.

“Я Никто, так меня зовут на Итаке.” Над пивным бокалом Ричарда повисла тишина. Крукоу был явно не знаком с классической античной литературой.

Я влетел в номер. Нужно бежать отсюда, и поскорее. Девицы еще спали. Я приготовился к тому, что их нужно будет тормошить, выслушивая невнятные причитания двух сонных самок. Но долго будить их не пришлось. Профессиональная привычка даже сквозь сон чувствовать опасность подняла их с кровати, как только на своей коже они почувствовали теплое прикосновение моих рук.

Никакой утренней нежности. Может быть, потому что за окном все еще было темно. Я давно заметил, что женщина тебя не замечает, если встает до рассвета. Она молча умывается, одевается, сосредоточенно собирая разбросанные накануне детали своего туалета. До того, как поднимется солнце, ты для нее не существуешь. Она, та, которая еще несколько часов назад улыбалась твоим глазам, сейчас сосредоточена только на себе. И она вспоминает о присутствии мужчины лишь тогда, когда почувствует, что на ее лице не осталось и следа от бурной ночи.

Таких женщин у меня в комнате было целых две. Они по-мужски быстро оделись. Мне даже стало немного неловко оттого, что до этого мне было хорошо с ними в постели. Но раздумывать некогда. Нужно было торопиться.

Партизанки даже не спрашивали меня, в чем причина столь внезапного бегства. Они провели на этой странной войне слишком много времени. Возможно, годы. Ведь обычно девушек ФАРК вербует совсем еще в юном, почти подростковом возрасте. Их чувство опасности, помноженное на женскую интуицию, было поинстине фантастическим. Я подозреваю, что партизанское командование совершенно осознанно набирало в свои ряды именно девчонок. Сначала их брали на дело примерно с той же целью, с которой средневековые шахтеры брали в шахту клетки с мышами или канарейками. Те первыми чувствовали присутствие газа или любой другой опасности и начинали волноваться. Юные партизанки также неосознанно чувствовали присутствие угрозы. Впрочем, это лишь мои домыслы.

Девушки надели свои платья так же быстро, как и днем в лесу. Старшая деловито подтянула ленту в волосах. Вот так же четко, подумал я, она снаряжает патроны в магазин своего “калашникова”. Плосконосая надевала туфли. “Vamos?” - спросила она, но не меня, а подругу. “Si, vamos,” - ответила та. Мы вышли на улицу через черный ход. Наша старая “тойота” стояла под навесом рядом с гораздо более представительными машинами. Интересно, на какой из них приехал Крукоу. И успел ли он найти своих нефтяников или наркоторговцев? Я по привычке подошел к водительской двери. “No,” - сказала девушка, которая которая когда-то была с локоном, а теперь прятала его под лентой. Я обошел машину и сел с пассажирской стороны. Девушка уже привычно копалась под рулевой колонкой, соединяя оборванные проводки. Ее подруга уже сидела сзади и нервно оглядывалась по сторонам. Контакты заискрили. Стартер нехотя скрипнул раз, скрипнул другой и, наконец, запустился. Двигатель, отплевывая несгоревшее топливо, застучал под серым капотом. Первая передача сразу вошла своими зубцами в нужное место, и машина резво тронулась вперед.

Мы выехали на улицу. Я успел заметить, что полицейский, который до этого бродил по улице, теперь сидит за столиком перед гостиницей. Он, кажется, дремал. Ему, наверное, давно хотелось сесть, но наше, мое и Крукоу, присутствие смущало его и не давало возможность расслабиться.

Мы повернули налево. Не торопясь, проехали по улице в сторону выезда из города. Слева и справа от нас виднелись одноэтажные бунгало с палисадниками, увитыми местным виноградом. Ни в одном окошке не горел свет. Люди в Мокоа рано ложились спать и, к тому же, экономили бензин, запуская генераторы лишь на пару часов в день. Общего электричества в городе не было. Партизаны регулярно выводили из строя электросеть. В конце концов, ее перестали запускать, переложив проблему отсутствия света на мирных жителей. И те справились с ней, как смогли.

Вечером, после шести, в городе стоял постоянный шум от моторов. К нему быстро привыкаешь. Я, вот, например, его не слышал уже через несколько часов после въезда в Мокоа. Зато сейчас я остро слышал тишину. И мои спутницы тоже были в напряжении. Нам нужно было проехать армейский блок-пост при выезде из города. Нам очень повезло, что нас не проверили, когда мы въезжали в Мокоа. Хотя мы почти ничем не рисковали. Один мужчина, причем, иностранец, и двое девушек в старой машине. Явно какой-то турист решил воспользоваться услугами местных легкодоступных и недорогих жриц любви.

Деревянная будка, в которой сидели солдаты, стояла на обочине. Через дорогу была протянута веревка, один конец которой был привязан к столбу на противоположной стороне, а другой находился в руках у солдата. После проверки документов он ослаблял веревку, препятствие исчезало, путь открывался, и машина трогалась вперед. Сейчас веревка лежала на земле. Можно было бы, чуть поддав газку, проскочить чек-пойнт, но девушка не стала рисковать. Она переключилась на холостые и притормозила перед веревкой. Правильно, подумал я, не стоит вызывать излишние подозрения. Не на нашей колымаге уходить сейчас от погони.

Машина впустую урчала на дороге, пожалуй, что и несколько минут, прежде, чем веревка подала какие-то признаки жизни, пару раз дернувшись в пыли. Дорога перед нами задымила клубами в тусклом свете фар. Над деревянным барьером появилось сонное лицо в камуфлированной каске. Солдат перегнулся через барьер и посветил в нашу сторону фонариком. Не знаю, что он смог разглядеть, но, видимо, то, что он увидел вполне его удовлетворило. Он выключил свет и лениво махнул рукой. В этом взмахе мне даже почудилось некоторое раздражение, мол, не стойте, проезжайте, разъездились тут, только спать мешаете.

Как только автомобиль тронулся с места, под потолком в полуразбитом плафоне зажглась полуслепая лампочка, видимо, контакт сработал от удара. Девушка за рулем выругалась и попыталась ее выключить. У нее ничего не вышло. Некоторое время нам пришлось ехать с подстветкой.

Мы миновали блок-пост. До нужного поворота было минут пятнадцать езды, не больше. Девушки молча следили за дорогой. Одна, вцепившись в руль, поджала губы и, не мигая, уставилась в лобовое стекло. Другая то и дело вертела головой по сторонам.

Когда доехали до поворота, машина резко остановилась. Подруги выскочили на обочину. Я думал, что они будут переодеваться. Но ошибся. Девушки исчезли в темноте и через несколько секунд я их увидел вновь. У них в руках были автоматы.

Оружие в их руках выглядело еще более странно. Я понял, в чем дело. Эти “калашниковы” как-то не вязались с красными платьями, которые все еще оставались на девушках. Времени на переодевания не было, и мои спутницы решили продолжить карнавал. “Кто поведет?” - спросил я главную. Та ткнула пальцем себе в грудь и сунула мне в руки автомат. Я замотал головой и быстро бросил его назад девушке, постаравшись придать своему лицу выражение оскорбленной невинности, словно она предложила мне подержать кобру. Она пожала плечами: “Нау драйв.”

Машину подбрасывало на ухабах. Я не гнал, но старался не сбрасывать скорость. Глянув в зеркало заднего вида, я заметил, что плосконосая покусывает губы, а потом облизывает их языком. Казалось, что от волнения она не контролирует силу этого покусывания. У нее на нижней губе появился даже кровавый след от зубов. Ее глаза встретились с моими, и она тут же отвернула голову в сторону.

Ее профиль вполне годился для революционных плакатов времен Гражданской войны в Испании, которые рисовали великие живописцы прошлого века, сидя в соседней безопасной Франции. Там их разрывало между любовью к революции и любовью к абсенту. Сейчас плосконосая выглядела одновременно наивной и жестокой, как сама революция. Ее лицо во время движения то и дело наполовину оказывалось в тени. Но глаза оставались освещенными тусклой лампочкой. Их влажная чернота блестела одержимостью и силой. Как у заядлого кокаиниста. А, может быть, это так причудливо падал свет лампочки под потолком “тойоты”. Такие девушки, подумал я, как правило, потом становятся символами великого прошлого. Но их настоящее обычно взвешивается на исторических весах, на одной чаше которых написано “победа”, а на другой “смерть”. И когда вот таких революционных Марианн однажды начинают ваять в камне, то кажется, что именно так они выглядят лучше всего. Наиболее естественно. Хотя это наглое вранье пропагандистов. Те, кто говорит, что такие женщины созданы для подвига, просто врут. Я-то знаю наверняка, что у них очень здорово получается любить в свое удовольствие. Плосконосая революционерка с лекгостью доказала это в гостинице.

Хотя, доказала кому? Она просто получила на время мужчину, которого пришлось разделить с подругой. Причем сделала она это не оттого, что была развратна, а, скорее даже, из альтруистических соображений. Она понимала, что для ее товарки, которая была явно рангом чуть повыше, секс это тоже редкое и почти недоступное удовольствие. Революция влезла в их мозги, но она захватила и все остальное. Тело, душу, желания. И вот она, анархия забытых чувств, прорвалась наружу через меня, как нефть через металлическую трубу. Ну, а теперь, когда пар спущен, можно вернуться и на войну. К основной работе.

Она не заставила долго себя ждать.

В черноте зеркала заднего вида мелькнули два огонька, словно глаза ночного животного. В глаза мне ударила вспышка света, отраженного стеклом. Я повернул руль, следуя колее, которая постоянно меняла свое направление. Огоньки исчезли. Но через минуту появились вновь. За нами ехала машина. Я не знал, случайный ли это попутчик или же погоня, и на всякий случай посильнее нажал на газ. “Тойоту” тряхнуло на ухабе. Огни фар в зеркале дрогнули, но не сдались. У машины у нас на хвосте скоростные показатели были явно выше.

Я отчетливо слышвал звук мотора. Это был мощный движок литра на три, достаточно хороший и для бездорожья, и для города. В городе он бы нас настиг за считанные секунды. А в джунглях мощность не главное. У нашей старой “ тойоты” все еще были шансы уйти от погони.

Мои спутницы, ни слова не говоря, почти одновременно передернули затворы автоматов. “Клинг!” - зазвенел “калашников” на соседнем сидении. Спросил своего железного товарища: “Готов?” “Клинг-клинг!” - спокойно ответил его собрат из-за моей спины. Плосконосая, как мне показалось, перестала нервничать. Чувство ожидания опасности она переносила гораздо тяжелее, чем саму опасность. Опасность глядела на нас двумя острыми огоньками, которые с каждой минутой приближались все ближе и ближе. Я понимал - вероятность того, что незнакомая машина случайно оказалась на одной дороге с нами, была настолько смехотворна, что следует приготовиться к драке. Вопрос только, с кем драться? Это могли быть военные. Часовой на чек-пойнте очнулся от своей привычной летаргии, вспомив что-либо такое о нашей машине, что вызвало в нем подозрение. Но хуже всего, если на хвосте у нас парамилитарес. Эти ребята, которых обычно нанимали крупные наркоторговцы для охраны своего бизнеса, рассматривали ФАРК как естественных конкурентов и не знали жалости ни к партизанам, ни к тем, кто их поддерживал. Если в первом случае у нас был выбор – смерть в перестрелке или плен и пожизненное заключение, то во втором выбора не было. Или мы, или они. Но что могли сделать мы, две девчонки с “калашниковыми” и я с двумя миллионами в грязной спортивной сумке.

Теперь она находилась в ногах у старшей партизанки. Та топталась по ней своими стройными ногами, пытаясь найти удобную позицию для стрельбы. Я поглядел на сумку, и мне почему-то стало любопытно, а сколько она сейчас весит. “Мене, мене, текел, фарес” Царствие твое обмеряно, взвешено... И - что там дальше, согласно библейской классике? Разделено? Да, кажется, именно такая надпись появилась на стене дворца Валтасара. Мое царство тоже разделено. Меньшая часть его находится в джунглях. Цена оставшегося мне полцарства два миллиона двести двадцать пять тысяч американских долларов. Мои владения сейчас ограничены узким салоном старой “тойоты ленд крузер”. Моя армия в количестве двух солдат женского пола готовится принять бой. Похоже, последний. И я, со всей глупостью обреченного государя, стал задавать себе вопрос, на который не могло быть ответа: “И зачем меня сюда принесло?”

Плосконосая разбила прикладом заднее стекло. Осколки зазвенели, исчезая в темноте. В салон, через мое открытое окно ворвался сквозняк. Девушка стала на колени, ловко высунув ствол наружу. Она повернулась ко мне спиной. Ветер игриво задирал подол ее платья почти на голову, обнажая крепкие загорелые бедра. Она не обращала на это никакого внимания. Только резко уперлась правой ногой в спинку моего сидения. Я почувствовал ее каблук на уровне своей поясницы. Ощущение было такое, словно обшивку старого дивана пробила пружина. Причем, в самый неподходящий момент.

Ее подруга выкрикнула “нет”. Это “нет” вылетело из ее рта так неуклюже, словно она вытолкнула это слово языком, но испанское слово еще пыталось церпляться буквами за белые зубы. А потом, сорвавшись, перескочило на плечи к ее подруге и охватило ее стальными объятиями начальственного приказа, не давая сделать и единого выстрела. Лицо плосконосой превратилось в злобную гримасу, как-будто ей стали выкручивать руки. Начальница стала торопливо бормотать своей подруге, погоди, мол, давай подпустим их поближе, авось, мы ошибаемся. Чтобы понять это, не нужно знать испанский. Ситуация говорила сама за себя. Пока еще преследователи были далеко от нас. А, значит, существовал один процент вероятности, что мы уйдем от погони без стрельбы. Ну, пускай даже не процент, а полпроцента.

Я так и не разобрал, кто первый открыл огонь. Сначала мне показалось, что в двигателе появился посторонний сухой треск. Так обычно начинает тарахтеть мотор “японца”, когда проворачивается вкладыш на коленвале. После этого двигатель клинит. Я приготовился сделать резкий поворот вправо или влево. Если бы двигатель заглох, это могло дать нам шанс бросить машину и сбежать в лес. Но в следующую минуту треск стал слышен отчетливее, и его ритм передался мне через спинку кресла. Отдача, сообразил я. Моя спина добросовестно принимала все точки и тире отстрелянных очередей через правую ногу плосконосой, для которой я теперь был не больше, чем удобная опора. Она поливала прорезанную огнями темноту за разбитым стеклом “тойоты”, и темнота отвечала ей красными плевками свинца и стали.

Я не знал, кем были люди в автомобиле, который пытался нас догнать. Это могли быть кокальерос, но это мог быть и армейский спецназ. Зачем мы нужны были им? Они, кажется, совсем не собирались взять нас живьем. От понимания этого очевидного факта становилось тоскливо. В какой-то момент время для меня словно остановилось, и я, мысленно взлетев над нашей машиной, увидел все с высоты птичьего полета, или, скорее, полета молчаливого тропического кровососа-паразита. Впереди, в старом драндулете, трое обреченных людей очень хотят жить, но шансов у них мало, только потому, что драндулет у них старый. Им настолько хочется жить, что чем меньше дистанция между преследователями и преследуемыми, тем быстрее испаряются различия между полами. Что такой “мужской” и что такое “женский”, теперь уже неясно. Вот плосконосая, например. Всего несколько часов назад она была женщиной, самкой. А теперь она – боец, воин. Еще несколько минут назад я, уже пытавшийся освободить свое нутро от спазмов страха, все еще обращал внимание на стройные ноги ее спутницы. Ее начальницы. А теперь вот эти ложбинки и тонкие загорелые щиколотки уже не имеют значения. Рядом со мной командир. А я? Я сам? Кто я сейчас? Водитель, просто водитель. И спасение каждого из нас зависит от слаженной работы всех. Теперь мы экипаж.

“Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой,” - запел я во всю глотку, снова превратившись из безразличного кровососа, парящего над дорогой, в человека за рулем. Мы погибнем, думал я, нам кранты. Вот досчитаю до тридцати, рвану руль влево и дам по тормозам. Пусть они в нас врежутся. Но рвать руль не пришлось. Сначала в темноте за нами звякнуло стекло. Затем исчез один огонек в зеркале заднего вида, а через несколько секунд и другой. Наша “тойота” весело взвизгнула и добавила скорости. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы восстановить веру в себя и свои силы. Сзади послышался неимоверный грохот, как-будто бы с восьмого этажа сбросили старый телевизор, и он разлетелся, обсыпая окрестности шрапнелью радиоламп, эбонита и толстого стекла. Большая и неуклюжая тень замелькала в зеркале заднего вида. Плосконосая завалила врага.

“Стоп!” - закричала начальница и, крепко ухватившись левой рукой за ручку переключения скоростей, рванула ее в нейтральное положение. Я резко нажал на тормоз. Машина остановилась, развернувшись вокруг своей оси и перегородив дорогу. Девушка с лентой в волосах выскочила наружу, одновременно нажав на спусковой крючок. Автомат выплюнул новую порцию свинца. Стреляла она по-мужски. Нажимала на курок, вскидывая автомат из нижнего в горизонтальное положение. Самый эффективный способ стрельбы в том случае, если ты находишься на открытой местности, а противник в укрытии. Главное не уничтожить его, а не дать высунуть голову. Если в груде металлолома, в которую превратилась преследовавшая нас машина, еще есть кто-нибудь живой, то нужно в первую очередь не оставить им ни малейшего шанса вести по нам ответный огонь.

Я метнулся прочь от машины и спрятался за деревом. У меня не было ничего - ни автомата, ни пистолета, ни даже приличной дубины, - чтобы отбиваться от врагов. Но в этом уже не было необходимости. Я слышал, как в темноте кричала девушка, видел, как короткими красными огоньками вспыхивает ствол автомата. Пули со звоном прошивали автомобильную жесть. Этот звон долго вибрировал эхом в ушах, сливаясь со звуком очередного выстрела. Я закричал и бросился на свет автоматных вспышек. Воздух вокруг меня засвистел пулями, на лицо посыпалась древесная труха. Это девушка-началальница инстинктивно развернулась на крик, продолжая поливать из автомата окресности.

“Итс ми, се муа!” - выдохнул я с глуповатым повизгиванием. Идентифицировал себя на всех известных мне языках. Автомат снова развернулся в сторону разбитого автомобиля.

Я подбежал к ней. Амазонка, расстреляв почти весь рожок, деловито тыкала ногой в груду металла. Железо потрескивало и ворчало невыключенным двигателем. Ни одного человеческого звука.

Глаза привыкли к темноте. Но рассмотреть, что находится внутри расстрелянной машины было невозможно. Под ногами хрустело стекло, в нос пробирался запах оплавленых проводов и резины. Не было ни фонарика, ни даже завалящей зажигалки. Где-то в заднем кармане у меня был мобильный телефон. Если не разряжена батарея, то есть шанс подсветить экраном. Я сунул руку в карман. Мой роуминг в Колумбии не работал, звонков не было, индикатор показывал почти полную зарядку батареи. Я раскрыл флип-топ. Экран засветился голубоватым светом. Девушка выхватила телефон у меня из руки и развернула его экраном в сторону груды металлолома. Пятно голоубого света заметалось по искореженной поверхности. Сначала скупой луч выхватил из темноты решетку радиатора, потом помятую переднюю стойку и часть рулевой колонки. Лобовое стекло превратилось в сплошную паутину трещин, местами пробитую пулями. Со стороны водителя оно было совсем вырвано, оставив по периметру редкие осколки. Из-за руля, вывалившись на капот, выглядывала окровавленная рука. Амазонка передала мне автомат и потянула эту руку на себя. Я направил ствол на водителя. Он не подавал признаков жизни. Его лица я так и не увидел. Девушку оно тоже не очень интересовало. С руки она сорвала повязку, на которой красными нитками были вышиты буквы “AUC”. Заглавные литеры, обозначавшие “Autodefensas Unidas de Colombia”. Объединенные отряды самообороны.

“Парамилитарес?” - спросил я. “Парамилитарес,” - сплюнула амазонка на обломки джипа. Так в народе называли группы самообороны. Вот кто уж действительно воевал в Колумбии по-бандитски, так это парамилитарес. Они беспощадно уничтожали партизан и, самое главное, тех, кто их поддерживает. Не гнушались убийством стариков и женщин за малейшее подозрение в сочувствии ФАРК. Известен случай, когда бойцы самообороны сожгли целую деревню за то, что один из ее жителей, молодой совсем парень, случайно, сам о том не догадываясь, подвез на мотоцикле партизана. Подбросил его до соседней деревни. Официально армия не имела ничего общего с парамилитарес, а неофициально использовала помощь самообороны в качестве карательных отрядов. Деньги на войну парамилитарес добывали разными средствами. Но главным источником финансирования оставался кокаин. А где здесь, в джунглях, еще можно раздобыть настоящие деньги? Так что ФАРК и “парас” были не просто идеологическими врагами, а, что гораздо серьезнее, прямыми конкурентами. Только что я стал свидетелем того, какие формы в джунглях Колумбии принимает конкурентная борьба. Просто бизнес. Ничего личного. “Вамос а ла камьонетта,” - кивнула мне девушка. Она ничего не знала о моем ночном разговоре с пилотом Крукоу. А я, как только увидел эту повязку с красными буквами, сразу догадался о том, откуда они получили информацию о нашем присутствии в Мокоа. О моем присутствии. Но и она теперь понимала, что сумасшедшая поездка в город была ошибкой. За которую ее строго накажут. И если нас не убьют этой ночью на дороге, то на следующий день де Сильва отдаст приказ расстрелять ее за нарушение приказа.

Я отдал ей автомат и пошел в сторону нашего автомобиля. На мгновенье за мной повисла напряженная тишина. Девушка очень хотела разрядить мне в спину всю обойму. Я не остановился. Ноги мои ритмично шуршали по глинистой дороге. Короткий бой длился минуты четыре, от силы, пять.

В машине стоял запах свежей крови. Плосконосая стонала в темноте. Лампочка под потолком погасла. Какого хрена! Она предательски светила всю дорогу, а тут вдруг погасла. Как раз тогда, когда ее свет понадобился больше всего! Я со злости стукнул по ней. Она мигнула пару раз и, наконец, решила заработать.

Плосконосая была на заднем сиденье, ко мне спиной. Ее левая нога была согнута в колене. Подол платья задрался почти до пояса. Одна рука лежала на цевье автомата, другая безвольно и неестественно согнулась на сидении. Настолько неестественно, что мне стало неудобно на нее смотреть. Я сразу понял, что ее крепко зацепило и что дело почти безнадежное. Насколько может быть безнадежным дело человека, у когорого в спине выходное отверстие от пули калибра семь шестьдесят два. Из дырки, не переставая, сочилась кровь. Под девушкой уже собралась большая липкая лужа.

“Хей!” - крикнул я в темноту.

“Ке пасо, гринго?” - получил оттуда вопрос. Мне нечего было ей ответить.

“Лидия!!!” - закричала командирша, увидев подругу. Вот как! Плосконосую, оказывается, звали почти по-русски. Лидия.

Девушка едва повернула голову в нашу сторону. Она ничего уже не могла говорить. Ее тело было охвачено мелкой дрожью. Левый бок аритмично поднимался и опускался при каждом неровном вздохе. Начальница подсунула руку под голову Лидии и чуть повернула ее на себя. Раненая девушка тихо застонала, заскулила, и посмотрела на подругу грустными глазами преданной собаки. На губах у Лидии появилась красноватая пена, потом капля крови сорвалась вниз, потянув за собой по подбородку блестящую пурпурную дорожку.

Две пули попали ей в грудь и прошли через нее навылет. Если бы Лидию немедленно доставить в госпиталь, то, возможно, ее еще можно было спасти. Но здесь у нее не было шансов. До самолета еще ехать и ехать. Даже если жизненно важные органы не задеты, то она может погибнуть от потери крови. Судя по тому, как неровно она дышит, у Лидии пробито легкое.

Вторая девушка не хотела терять надежду. Она толкнула меня к рулю. Сама осталась с подругой на заднем сиденье. “Вамос!” - скомандовала она. Я рванул рычаг. Машина дернулась и двинулась вперед. Мне хотелось поскорее уехать с места этого непредвиденного боя. Девушка прижала к себе голову подруги и что-то шептала ей в волосы. Она покачивалась в ритм своим словам, и мне показалось, что она читает стихи. Я думал о выходных отверстиях в спине раненой партизанки. Если они вышли из ее спины, то куда-то потом обязательно должны были войти. Как раз за спиной плосконосой было водительское сиденье. Значит, в конечном итоге пули должны были оказаться в спине у водителя. Я, как водитель, облегченно осознавал тот факт, что ничего в мою спину не попало. Не могли же пули раствориться, исчезнуть. Надо повнимательнее осмотеть машину при первой же возможности.

Лидия затихла на руках у своей подруги. Та качала ее, уткнувшись носом в черные волосы Лидии. Я не видел ее губ, но мне показалось, она продолжала шептать какие-то стихи. Поворачивая назад голову, я время от времени встречался с ее взглядом. Она не видела меня. Она смотрела сквозь меня, вперед, на ночную дорогу и дальше, еще дальше. Я понял, что она повторяет одну и ту же молитву. Возможно, единственную, которую помнила с детства и не забыла в своих партизанских джунглях.

А потом она перестала шептать. Я остановил машину и вышел. Девушка молча держала свою подругу в объятиях. Смысла торопиться уже не было. Я отошел в сторону леса. Влажный и гнилой запах джунглей едва не разорвал мои легкие. Я вернулся к машине и открыл заднюю дверь. Мне нужно было осмотреть спинку моего сиденья. Я быстро нашел то, что искал. К алюминиевой раме водительского кресла словно приклеился твердый комок металла. Он напоминал незаметно оставленную использованную жвачку. У сплющенной массы был острый нос, он на несколько миллиметров вошел в раму. Я отодрал металлическую жвачку от рамы. В ней осталась небольшая дырка. Другую я нашел в гофрированной муфте на коробке передач. Пуля осталась где-то там внутри прорезиненной муфты. Удивительно, что я не почувствовал ни удара, ни даже малейшего толчка. Я подбросил пулю на ладони. Она точно была бы в моей спине, если бы на заднем сидении было пусто. Но во время боя там сидела плосконосая партизанка Лидия, которая прикрывала меня. В самом прямом смысле.

Я еще раз подбросил пулю вверх и, поймав, с силой запустил ее в темноту. Сначала хотел оставить ее себе в качестве сувенира, но потом решил выбросить. Не потому что боялся. У людей войны есть свои странные приметы и правила. Одно из правил гласит: “Никогда не таскай с собой пули, пролетевшие мимо тебя, они притягивают другие.” Я не боялся новых пуль, мне просто стало неприятно оттого, что этот кусок железа, столь неромантично похожий на изжеванную резинку, прошел через тело женщины, с которой мне было физически хорошо еще несколько часов назад. В которую кончал мой член. В которую я входил всеми возможниыми частями своего тела, и мне было хорошо, и ей было хорошо. А этот тупой ничего не стоящий металл легко вошел в нее, - легче, чем я, прошил ее навылет и даже не заметил этого, ну, разве что, немного снизил скорость и уперся в такое же тупое железо. Его некогда совершенная аэродинамическая форма тут же потерялась, размазалась и расплющилась о спинку водительского сиденья.

“Смерть за один доллар,” - вспомнил я конъюнктуру рынка. В то время цены на боеприпасы немного поднялись. Патрон семь шестьдесят два на латиноамериканском рынке стоил уже не меньше доллара.

Не глядя на девушку, я захлопнул заднюю дверь и сел на свое место. Куда ехать? Двигаться можно было только вперед. Я снова надавил педаль. Сколько же раз за сегодняшнюю ночь я нажимал на газ. Ехал вперед и снова останавливался. Выходил из машины и снова садился за руль. Это была очень длинная ночь. Но и она должна была когда-нибудь кончиться.

Через полчаса я увидел покосившиеся металлические ворота с распахнутыми настежь створками. За ними было открытое пространство, ограниченное с правой стороны рекой, а с левой ровной лесополосой. Что было в конце лесополосы, я не разглядел. Туда свет фар не добивал, он только выхватил из темноты некий агрегат с крыльями, стоявший невдалеке от деревьев. Это и был самолет, ожидавший меня. Джип въехал в ворота. Этот аэродром выглядел не так, как тот, на который я приземлился. Но я-то прилетел в Колумбию днем, а сейчас была ночь. И я списал несходство на ночное время

Чем ближе я подъезжал к самолету, тем больше понимал – это не совсем тот аэроплан, который доставил меня сюда. Вернее, совсем не тот. Возле самолета суетился человек. Он показался мне очень знакомым. Когда мы въехали на аэродром, человек сидел возле шасси, к нам спиной. И я узнал эту спину. Человек, заметив нас, приподнялся. Развернувшись, он прикрыл глаза одной рукой от света фар, а другой приветливо помахал. Это был Крукоу.

“Это же надо так влипнуть!” - вполголоса сказал я, а про себя удивился, почему Крукоу оказался на нашей площадке.

Джип затормозил возле пилота. Первой из машины выскочила моя спутница. Она, ни слова не говоря, ткнула автоматом в живот пилоту. Упругое брюхо вогнулось внутрь, ткань рубашки натянулась так сильно, что, кажется, пуговицы на ней уже собирались оторваться. Крукоу поднял руки. Он изумленно хлопал глазами. Этот парень был явно не готов к тому, чтобы увидеть тут партизанку. Еще больше его глаза округлились, когда из машины вышел я, собственной персоной.

Но пилот решил пока не задавать вопросов. Я втащил в самолет тело Лидии. Потом закинул сумку с долларами. Крукоу был уже на командирском месте. Сначала он включил один двигатель, потом второй. Пропеллеры весело рассекали утренний воздух. Подруга Лидии сидела за спиной Крукоу, приставив автомат к его затылку, солидно украшенному тремя поперечными складками. Каждый раз, когда пилот откидывал голову назад, он больно цеплялся складками за компенсатор на стволе и недовольно покачивал головой. Но вслух недовольства не высказывал.

Я загнал нашу верную “тойоту” в просеку между деревьями. Залез в самолет и сел рядом с партизанкой. Крукоу чуть отдал штурвал от себя. Самолет двинулся вперед, навстречу багровому рассветному солнцу. “Куда летим”, - задал летчик свой первый вопрос. “В сторону границы,” - ответил я, перекрикивая шум мотора. А девушка резко сказала ему что-то на испанском. Крукоу кивнул. Колеса шасси оторвались от грунтовки, потом на мгновенье снова коснулись земли, чтобы окончательно оттолкнуться вверх. Линия горизонта исчезла и появилась перед нами только тогда, когда самолет набрал высоту. Зеленая линия, уходящая в белый туман. Зеленое поле джунглей внизу тянулось на тысячи километров. Наша взлетка моментально потерялась среди деревьев. Зато хорошо заметна была Путумайо. Ее рукава тянулись вдаль, в направлении Амазонки, а тяжелая коричневая вода поблескивала волнами взякий раз, когда ловила в них отражение лучей красного утреннего солнца. Я смотрел на “зеленку” внизу. Река, выбирая самый легкий путь, прорезала в джунглях причудливую извилистую трассу. Стена леса вдоль русла была настолько высокой и плотной, что местами не пропускала солнечный свет, и листья деревьев казались такими же коричневыми, как и вода Путумайо.

“А ты наврал мне, Ричард,” - весело крикнул я в ухо пилоту.

“Что?” - удивленно переспросил меня Крукоу.

“Я говорю, наврал ты мне про Эмбрайер”. Самолет у него и впрямь был попроще. Совсем непохожий на комфортный бразильский бизнес-джет стоимостью семь миллионов долларов. Крукоу отвел взгляд в сторону приборов. Ему сейчас было вовсе недосуг вспоминать о том, что еще он мне наговорил в Мокоа.

Ричард довольно уверенно вел машину, учитывая его состояние. На самом деле он прекрасно понимал, в каком переплете оказался. Когда самолет набрал высоту, я вкратце объяснил ему его положение. Мы летим в соседний Эквадор. Площадку, на которую будем садиться, не знаем. Вернее, знания о месте посадки у нас имеются, но весьма неполные. Я помню название ближайшего городка, откуда меня привезли на аэродром. Девушка, насколько я понял смысл ее лаконичного разговора с пилотом, пообещала ему на себя взять функции менеджера и уладить все возможные конфликты, если людям, которые будут нас встречать, присутствие Крукоу покажется подозрительным и даже не очень желательным. “Не бойся,” - хлопнула она его по плечу. Но он все-таки боялся. Понимал, что там, где нас будут встречать, чужие глаза не нужны. А он и был чужим.

Пока мы летели, Крукоу рассказал нам, что ждал совсем других людей. Ему приходилось дублировать свой рассказ на испанском. Я не говорю на испанском, но мне показалось, что перевод был раза в два короче оригинала. Впрочем, этого было достаточно, чтобы девушка поняла, в чем было дело. Почему нас обстреляли по дороге. А дело обстояло следующим образом. Сразу же после нашего разговора Крукоу получил от хозяев срочную команду отправиться на аэродром в джунглях и готовить самолет к вылету. Появился срочный заказ перебросить на север пару центнеров “паста баса”, промежуточного сырья для производства коканна. Груз должны были подвезти несколько парней из Колумбийской Самообороны. Они же, эти бойцы парамилитарес, и были владельцами груза. Вылет был назначен на предрассветное время. Крукоу уселся за руль с изрядно насыщенной алкогольными парами головой и поехал на аэродром. Из-за перегара его, конечно, прав бы не лишили, но могли изрядно попортить нервы и задержать. А время было дорого. Крукоу знал и другую дорогу к аэродрому. Она вела через топь, но зато была в два раза короче и на ней не было солдат. У Крукоу был такой же старый “лендкрузер”, как и у нас. Только наш с белой крышей, а он свою машину покрасил в красный цвет. На глинистой колее он оставлял следы, которые были точь в точь, как наши. Когда девушки приказали мне поворачивать налево, они ориентировались именно по этим следам, которые привели нас на аэродром в джунглях. Правда, не наш, а чужой. Я бы даже сказал, вражеский. Мы просто ошиблись дорогой.

Хозяева груза были уверены, что по дороге неприятные сюрпризы исключены. Аэродром был заброшен. Армейские патрули сюда не заходили. Каково же было удивление парамилитарес, когда перед своим носом они увидели нашу “тойоту”. Сначала они было подумали, что это колымага пилота. Но потом наверняка сообразили, что ошиблись. И поддали газку. Нужно же было проверить, кого это несет среди ночи на их аэродром. Мы, понятное дело, заподозрили погоню. Парамилитарес не понимали, почему это мы от них удираем. Когда боевики чего-то не понимают, они сначала стреляют, а потом начинают думать. Вот они и открыли огонь. Мы им ответили. Все остальное вы уже знаете. До моей спутницы дошло, наконец, что Лидия погибла из-за ее ошибки. Она уставилась в одну точку и добела сжала свои губы. Но ей не стоило мучить себя. По большому счету, все это произошло из-за внезапного сумасшедшего желания рвануть в Мокоа и заняться сексом с незнакомым мужиком. Это желание сначала возникло у Лидии, а вовсе не у ее старшей подруги.

Киев, 2010