Содержание

Содержание

Глава 19 - Эквадор. Утро после Мокоа

Машина приземлилась через полтора часа. Нас уже встречали те самые люди в штатском, которые меня провожали перед отправкой в Колумбию. На грунтовой взлетке, похожей на ту, с которой мы совсем недавно поднялись, стояли три автомобиля. Меня вместе с моей драгоценной сумкой тут же усадили на заднее сидение большого бежевого “субурбана”. Водитель неспешно тронулся с места. Я повернул голову и увидел, как из самолета выносят, поддерживая за ноги, Лидию. Левая рука девушки болталась, как плеть, почти что касаясь пальцами коротко стриженой травы. Ее подруга устало сидела возле шасси самолета, крепко обхватив колени. Рядом с ней стоял Крукоу, вытирая руки о тряпку. В его монотонных движениях была какая-то обреченность. Ну, что тут сделаешь, попал в гости к врагам. Я попросил водителя остановиться. Тот нажал на тормоз и выключил передачу.

Я вышел из машины вместе со своей сумкой. Широко шагая, двинулся к этим двоим. Подошел. Присел на корточки рядом с девушкой.

“Тебя как зовут?” - спросил я ее по-английски. Она посмотрела мне в глаза и ничего не ответила. Крукоу перевел мой вопрос на испанский.

“Долорес,” - произнесла она в ответ. Я расстегнул сумку, сунул туда правую руку и достал плотную зеленую пачку.

“Держи, Долорес,” - сунул я ей деньги. Потом подумал. Взял еще один брикет долларов в левую руку и протянул пилоту.

Девушка поднялась и посмотрела на пачку в своей руке. Я тоже встал. Долорес аккуратно положила доллары в мою раскрытую правую ладонь. Потом, стоя на месте, повернулась вполоборота и, распрямив свое тело, как мощную пружину, залепила мне звонкую пощечину. Я даже оглох на мгновение от боли и от удивления. А еще больше я удивился, когда Ричард Крукоу, грустно улыбаясь, отодвинул в сторону мою левую руку, в которой лежала пачка долларов, предназначенная ему. Я страшно разозлился. Я не понимал, почему они отказываются от моей щедрости. Ну, и хрен с вами! Плюнув в сердцах на грунтовку, - будь она неладна, - я повернулся к ним спиной и двинулся в сторону “субурбана”. Доллары засунул в брюки. Пачки денег не влезли в тесноватые карманы и предательски торчали в разные стороны. Краем глаза я заметил, как тело в красном платье погрузили в багажное отделение такого же, как мой, огромного джипа и захлопнули заднюю дверь.

Я подумал, что Долорес обиделась из-за секса. Ей показалось, что я расплачиваюсь за любовь. Хотя я хотел отблагодарить ее за жизнь, которую она мне спасла. Ну, что ж, я был неправильно понят, такое бывает. Но для меня было полнейшим сюрпризом, что деньги не взял Крукоу. Почему? Я думал над этим всю дорогу, пока меня везли в нормальный международный аэропорт с бетонной взлетной полосой, паспортным контролем и прохладными магазинами системы “duty-free”, в которых улыбающиеся продавщицы мягко и уважительно берут из рук карточку Виза.

До аэропорта было часов восемь езды. По дороге мы сделали остановку. Дорога упиралась в реку, через которую туда-сюда ходил медленный паром. Хочешь-не-хочешь, а остановиться пришлось. Перед нами была небольшая очередь. Всего две машины, два грузовых “доджа”. Тот, который стоял первым, еще походил на автомобиль. Второй грузовик был почти дотла изъеден ржавчиной. Сквозь рваные дыры на теле железного трудяги виднелись черные, залитые смазкой внутренности. Этот “додж” напоминал заядлого курильщика-шахтера с черными от табака и угольной пыли легкими. Врачи ему советуют лечь в госпиталь. Но тот упорно продолжает спускаться в шахту, потому что надо вкалывать, кормить семью и тянуть свою шахтерскую лямку. Грузовик тоже тянул свою лямку, работая на семью индейца, сидевшего за рулем.

Паром подтянулся к нашему берегу. Он представлял собой обрезанный наполовину поплавок понтона, к которому несколько несуразно, как-то сбоку, был приварен трактор. Без колес и кабины, но с сидением и рычагами. Мотор трактора приводил в движение не колеса, за неимением таковых, а лебедку, на которую наматывался протянутый с берега на берег трос. По этому тросу, как по рельсам, и ходил туда-сюда железный понтон. Как только паром загружался, в седло трактора усаживался паромщик. Известив пассажиров протяжным криком об отправлении, он с треском заводил свой агрегат.

На поплавок заехал первый “додж”. Он занял почти все свободное место. Но второй грузовик тоже попытался пристроиться. Водитель заехал на понтон передними колесами. Один конец поплавка ушел в воду и тут же вынырнул. Понтонщик закричал на водителя ржавого “доджа”. Тот сдал назад, выскочил из машины, хлопнул, что было силы, дверью и плюнул на дорогу. Это был невысокий, голый по пояс индеец. В кузове у него было человек семь пассажиров, все больше средних лет мужчины, с коричневой кожей и каменными морщинистыми лицами. Один из них встал, вылез из кузова и подошел к водителю. Они заговорили, и водитель стал раздраженно размахивать руками, периодически показывая в сторону уходящеего парома. Пассажир покачал головой и, улыбнувшись, произнес короткое слово, которое я не разобрал. Но даже если бы и разобрал, все равно бы не понял. Эти места были настолько дремучие, что далеко не все индейцы здесь знали испанский. А уж тем более английский.

Это слово успокоило молодого индейца, он перестал размахивать руками и улыбнулся. Я спросил свой эскорт, можно ли мне подышать воздухом. Смуглый брюнет, слева от меня, снял темные очки и вопросительно посмотрел на своего начальника на переднем сидении. Бритый затылок передо мной утвердительно качнулся. Можно, пожалуй. Я вышел и постарался незаметно решить две волновавшие меня проблемы. Отклеить липкую мошонку от ноги. И засунуть поглубже деньги. Обе проблемы я решил одним махом. Вернее, одним приседанием разминающего затекшие ноги пассажира. Это мне легко удалось. При движении вниз в моих джинсах появился простор для моих гениталий. При движении вверх мои руки все же запихали доллары прочь от чужих глаз. Правда, оба кармана по-жлобски вздулись. Ну и что, пусть ломают голову, что я в них держу. Но мои ухищрения не остались незамеченными. По крайней мере, для одного человека.

Старик с коричневым и неподвижным, как камень, лицом смотрел на меня из кузова “доджа”. Он поднял правую руку и жестом подозвал к себе водителя. Тот мигом подскочил к заднему борту машины. Старый индеец что-то сказал своему молодому соплеменнику на незнакомом мне языке. Водитель обернулся. Его глаза нерешительно встретились с моими. Старик в “додже” повелительно повысил голос. Тогда молодой индеец вздохнул и двинулся ко мне.

-Абла еспаньоль? - спросил он, подойдя поближе. Роста он был небольшого и на меня смотрел чуть снизу.

-Ноу, онли инглиш, мэн, - грубовато ответил я.

-Хорошо, - перешел индеец на английский. Это меня немного удивило. - Мой дед просит Вас подойти к нему на минутку.

-А не соизволит ли твой дед подойти ко мне сам?

-Нет, - замотал головой водитель. - Он уже год как не ходит, что-то с ногами.

-Ну, ладно, - пожал я плечами и пошел к машине. Мои спутники никак не отреагировали на разговор с водителем. Значит, никакой опасности здесь не было. Ни для меня, ни для моих денег.

-Чего надо? - грубо спросил я старика.

Тот чуть наклонился и, положив руку на борт “доджа”, выговорил длинную клокочущую фразу на индейском наречии. Даже по звучанию было понятно, что с испанским этот язык не имеет ничего общего. Водитель стал торопливо переводить:

-Мой дед просит своего младшего брата быть поосторожнее на том берегу реки. Не нужно дразнить своих старших братьев зеленым мусором, которым набиты его карманы.

Для меня тирада не имела никакого смысла. Она напоминала подстрочный перевод в интернете. Я все же решил задать наводящие вопросы.

-А кто такой “младший брат” твоего деда?

Водитель глупо и виновато хихикнул:

-Это Вы.

-Я?

Мое лицо, видимо, настолько вытянулось, что водитель тут же испугался. И затрещал скороговоркой:

-Что Вы, что Вы, дед не хотел вас оскорбить. Это у нас так называют белых людей. Буквально “младшие братья”.

-Какого хрена? - я начинаю злиться на этого малоподвижного старца и его бойкого родственника.

Молодой индеец быстро перевел мой вопрос деду. Тот с укоризненной улыбкой посмотрел на своего внука, или кто его знает, кем он приходился пассажиру, потом едва взглянул на меня и, закрыв глаза, начал произносить ворчливые слова. Слова были длинными, нудными и незнакомыми, как автомобильная пробка в чужом городе.

-Вот что говорит мой дед, - сказал водитель. И тут же добавил перед переводом: - Только Вы не обижайтесь, у нас старики говорят то, что думают.

-Ну, ладно тебе. Чего там твой дед сказал?

-Сказал, что индейцы, - то есть, мы, - подстраиваются под природу, которая нас окружает. А белые, - то есть, вы, - наоборот, пытаются окружающую природу подстроить под себя. Это у вас не получается. А вы все равно упрямитесь. Как малые дети. И не слушаете старших братьев. То есть нас.

Звучало красиво. Хотя и оскорбительно. На этом можно построить новую расовую теорию и загнать всех бледнолицых в резервации. Что-то похожее я вскоре услышу в Африке, в деревне Баба, от старика Гриссо, который будет лечить моего друга Григория галлюциногенами и барабанным ритмом. “Великая мудрость в этих словах!” - сказал бы какой-нибудь бородатый пожилой сноб из “Гринписа” за жестяной банкой пива. Мудростью тут и не пахло. Единственное, что сквозило в словах индейского старика, это самоутверждение угнетаемого меньшинства, отрезанного от благ цивилизации. Надо же и аборигенам чем-то гордиться. Вот и гордятся. Например, тем, что живут без света, добывают огонь трением и считают грузовой “додж” родственником вьючного мула. Но что там старик промямлил про зеленый мусор и опасность на том берегу?

-А деньги Вы получше спрячьте. То, что увидел один, увидит и другой. - сказал водитель “доджа”.

-Это дед сказал?

-Нет, это я говорю. Наши люди очень, очень мирные. Но иногда они словно сходят с ума. Особенно, когда видят доллары. Могут их отобрать. И даже зарезать за деньги.

Я внимательно посмотрел на парня. Чуть сутулый. Узловатые суставы, как шарниры, соединяли части его худых рук, плетками висевших вдоль смуглых ребристых боков. Ребра ровно поднимались и опускались под кожей при каждом вдохе и выдохе. Худоват для бандита, конечно. Но внешность бывает обманчива. Вон у него какие ладони здоровые. И мышцы, хоть и небольшие, но рельефные и явно твердые, как камень.

-Пугаешь? Бесполезно. У меня в машине двое с автоматами и один с пистолетом. Не надо с нами связываться.

-Нет-нет, я никого не пугаю. Люди у нас и впрямь очень хорошие. Накормят и напоят, если нужно. За бесплатно. Только не показывайте им доллары. Ваши деньги их очень, очень испортили. Они никак не могут понять, почему у белых денег много, а у индейцев мало.

Я хотел ему сказать, что знаю немало черных, желтых и коричневых людей, у которых денег больше, чем у белых. Но промолчал. Только смешок вырвался у меня, маленький и завистливый, как низложенный Наполеон. В спортивной сумке, где тряслись мои миллионы, было достаточно просторно. Вместе с деньгами там могли уместиться и зависть к богатым, и презрение к бедным, и планы, достойные самого Наполеона.

-Так что же делать с деньгами? Куда их засунуть? - спросил я, скорее, себя самого вслух. И сам себе мысленно предложил, в какое отверстие их лучше всего засунуть. Бабушка моя, верная сторонница Ленина, что не мешало ей быть склонной к язычеству, часто поучала свою дочь, мою маму: “Все можно делать с деньгами, швыряться и сорить, тратить на рэстораны”, - она именно так и произносила это слово с уважительным и протяжным, широким “э”. - “Но нельзя говорить плохо о деньгах, если хочешь, чтобы они у тебя были.”

Я не говорил плохо о деньгах, но я о них плохо подумал. Индеец тут был ни при чем. Он перешел на местное наречие и перевел мой вопрос старику. Тот кивнул и задумался. Стал неподвижным, как медитирующий брахман. Потом внезано вышел из состояния нирваны и протянул ко мне свою морщинистую руку. Ладонью вверх. Он говорил долго и проникновенно, и его внук, или кем-он-ему-приходился, не поспевал за стариком со своим синхронным переводом.

-Мы готовы взять ваши деньги на хранение, пока вы будете ехать по территории племен. Мы будем сопровождать вас до самого города. Вы можете смело доверить нам свои доллары. Мы будем следить за ними очень внимательно. Мы гарантируем, что с индейцами по дороге не будет проблем.

Ну, вот, что и требовалось доказать! И здесь обычное мелкое мошенничество с легким оттенком местного колорита. “Дай деньги, белый”, - именно в этом смысл всех туземных умствований и философствований. “Старшие братья”, “младшие братья”, “деньги это мусор”, выбросьте его прочь, лучше, конечно, в нашу сторону. Я молчал и глядел в глаза старику. Аргументы у старого индейца закончились, но рука, повернутая ладонью вверх, все еще, мелко подрагивая, тянулась в моем направлении. Мне показалось, - хотя и не берусь утверждать, - что под моим взглядом он даже привстал и отодвинулся от меня. От него даже повеяло какой-то цыганщиной. Дальше вести разговор не было смысла.

Тем временем к нашему берегу уже возвращался плавучий трактор. Я ни слова не говоря развернулся и пошел к “субурбану”. Водитель “доджа”, быстро сообразив, что ничего из меня он не выжмет, уселся на свое потертое сиденье. Хрипло засвистел стартер “доджа”, машина забилась в конвульсиях и нехотя завелась. Парень нажал на педаль. Машина дернулась по направлению к понтону, который уже начал швартоваться. Дед в кузове все еще тянул свою коричневую ладонь. Он, видимо, считал, что я пошел в свою машину за остальными деньгами. А я, захлопнув за собой тяжелую дверь, сказал своему эскорт-сервису: “Нужно объехать этот “додж”, мне не нравятся эти парни.” Мои спутники не умели много говорить. И, пожалуй, еще меньше умели думать. Их задача была проста и понятна. Обеспечить безопасность и доставку пассажира.

“Окэй!” - сказал водитель и рванул с места так, что меня вдавило в спинку моего сидения. “Субурбан” выехал на обочину и, сделав петлю, подрезал ржавый “додж”. Тот едва не уткнулся в наш правый борт. Один из охранников приоткрыл окно и посмотрел на водителя “доджа”. Взгляд его был короткий, но очень внимательный, и, главное, убедительный. Понятливый индеец тут же надавил на тормоз. Первыми на ребристую поверхность поплавка заехали колеса нашего “субурбана”. После того, как длинное тело автомобиля устроилось поудобнее, на пароме уже не оставалось места не то, что для машин – для остальных пассажиров. Паромщик подошел к нам. Водитель кинул ему мятую купюру. Тот кивнул и, усевшись на сиденье трактора, грозно крикнул ”Вамос” и махнул рукой. Агрегат затарахтел и, выпустив целое облако вонючего дизельного дыма, принялся наматывать трос на барабан лебедки. Я вышел из машины на ребристую поверхность понтона и увидел, как на берегу полуголый водитель, размахивая длинными руками, гневно кричит на старика в кузове грузовика. Слов я не слышал. Их заглушал рокот нашего парома. Зато до самого конца нашей речной прогулки я наблюдал, как нескладные руки рассекали воздух. Этакие руки-лопасти ветряной мельницы, перемалывающей тонны слов в бесполезный ветер.

*****

До аэропорта оставалось всего пару часов пути, когда я вспомнил, что ничего не ел со времени секса в Мокоа. Я попросил моих охранников остановиться. Они переглянулись и вопросительно кивнули друг другу. “Есть. Я хочу есть, ребята,” - сказал я им, подкрепив сказанное выразительными жестами. Они оба снова кивнули, теперь утвердительно, и приказали водителю остановиться возле ближайшей харчевни. Наш “субурбан” как раз проезжал через небольшой безымянный поселок. Домики с плоскими крышами прятались в придорожной сельве. Людей нигде не было видно, но зато хорошо была слышна музыка, доносившаяся из динамика. Я узнал песню. Это был Карлос Пуэбла. Его знаменитая “Hasta Siempre, comandante”. Песня про Эрнесто Че Гевару. Песню я любил. А ее герою завидовал. У него была конечная цель маршрута. Я же болтаюсь по этой жизни, как шлюпка по морю, сорвавшись с борта корабля. “Hasta Siempre” это что-то вроде прощания. Ближайший английский эквивалент “farewell”, немного грустное слово, но вовсе без трагичного оттенка. Сказанное с любовью. Услышав пронзительный голос Пуэблы, я поглядел на своих спутников. Вот эти уж точно ни о ком не скажут “Hasta Siempre”. Ни о Маруланде, ни обо мне. Даже если бы я навсегда остался на той стороне. Вместе с Крукоу, деньгами и партизанщиной. И девушкой по имени Долорес, которая на целую ночь отдала мне свою любовь. Послушай, а кто бы вообще в такой ситуации пожалел о тебе? Заплакал бы над твоей фотографией? Твои пилоты? Если вдруг ты исчезнешь, они будут первыми, кто отправится в суд воевать за недоимку и страховки. А потом, не получив ничего, рванутся к журналистам раскрывать обществу правду о торговле оружием. За гонорары. Да и чего мне от них другого ожидать? Пилоты знают, что мои самолеты летают на честном слове. И сами они почти что смертники, без права на выбор. Друзья? У меня давно нет друзей, одни партнеры. Разные люди есть среди них. Одни меня обманывают, другие ведут себя честно. Но и для первых, и для вторых важно только одно. Чтобы мой бизнес исправно функционировал, и я сполна рассчитывался. Остальнон их почти не волнует. Мама? Вот кто мог бы по-настоящему заплакать. Но ее хватил удар много лет тому назад, и она даже не знает, что я каждый год отправляю солидное вознаграждение врачу за то, чтобы он следил за аппаратом искусственного дыхания, к которому она подключена. И санитарке, за то, что она содержит в чистоте незнакомую женщину в коматозном состоянии. А о Че Геваре плакал не только Пуэбла. Вместе с ним Farewell говорили миллионы. Мои же миллионы хоть и зеленого цвета, но это был цвет гнили, а не жизни.

Но желудок подсказывал мне, что я вполне живой человек. Музыка доносилась из открытого кафе. Тонкая жестяная крыша на четырех подпорках, деревянные столики и печка, на которой дымилось варево. Песня Пуэблы доносилась именно отсюда. Над печкой висел тот самый динамик, из которого кубинец клялся в любви к аргентинцу. Кстати, такое строение по-испански называется каламина, жестянка. Это слово я знал, потому что именно такое имя Че дал своей партизанской базе в Боливии. Странное совпадение. Мы сели за ближайший к дороге столик, чтобы видеть наш “джип”. Водитель остался в машине. К нашему столику подошли две беспородные собаки и, развесив лохматые уши, стали внимательно смотреть на нас. Они не надоедали своим присутствием и выглядели довольно упитанно. Собаки, похоже, не собирались попрошайничать. Наша грядущая трапеза, скорее всего, была для них просто зрелищем. Если где-нибудь и откроют собачий театр, то успехом в нем будут пользоваться пьесы, в которых актеры все время едят, лучше, если подольше и без антракта. Словно из воздуха, появился официант и предложил нам меню. Оно, к моему счастью, было на двух языках. Испанском и английском. Пролистав засаленные листы картона, я заметил название “Жаркое из тапари”. Что такое “тапари”, я не знал. Но звучало название животного заманчиво и почти знакомо. Почти что как “тапир”. Из школьного курса биологии я помнил, что тапир это дикая тропическая свинья. Вот и славно. От куска жареной свинины я бы не отказался. Я подсунул меню бодигарду и ткнул в наполовину знакомое слово пальцем. Тот довольно скривил губы и, подняв указательный палец, промычал “О-о-ооо!” Я понял, что “тапари” это о-о-очень хорошо, и вторично ткнул пальцем в название блюда, но уже под носом официанта. Пожилой кельнер в белой грязноватой майке одобрил мой выбор, но вместе с тем начал озабоченно тараторить на испанском. Охранник перевел мне, что, мол, целого тапари я не съем, зверь тянет на две порции. “Хорошо,” - сказал я охраннику, - “давай поделим пополам.” Здоровяк в темных очках кивнул. Официант явно не соблюдал правила субординации. Первую порцию тапари с гарниром из жареной картошки он принес моему конвоиру. Задняя половина неизвестной мне животины лежала свехру желтых крахмальных ломтей. Она была аппетитно подрумянена и очертаниями действительно напоминала зад откормленной свиньи, только уменьшенной до размеров кошки. Охранник ткнул вилкой в дикую свинину, – каковой мне казалась наша еда, - но начал трапезу не с нее, а с картошки. Через несколько секунд принесли и мою порцию. Она ароматно пахла острыми специями. Я подтянул к себе тарелку и развернул, ожидая увидеть пятачок и свиные уши. Но вместо миниатюрного рыла передо мной оказался острый нос и зубы грызуна, торчавшие из полуоткрытого рта. А с вершины картофельной горы свисали передние лапки с небольшиими когтями. “Это крыса?” - забулькали у меня в горле слова вперемежку с желчью. “Ну, да, сеньор,” - сказал старший охранник, пережевывая хрустящую кожицу, которую он ловко поддел своей вилкой и отправил в рот. - “Водяная крыса, в этих местах ее много.” Он еще не успел закончить свою фразу, а меня уже скрутили спазмы. Мои внутренности стали сжиматься, и я был не в силах контролировать этот процесс. Конфуза удалось избежать лишь благодаря тому, что в моем желудке ничего не было. Со стороны я, должно быть, напоминал человека, которого внезапно охватил приступ икоты. “Пить, срочно,” - только и успел я произнести между двумя короткими, но сильными, сокращениями желудка. Официант меня правильно понял. Через мгновенье передо мной стоял стакан с янтарной жидкостью. Это был, конечно, столь нужный мне виски. Я хватил стакан до дна. Через край. Напиток подействовал на мои внутренности с интенсивностью средства для прочистки сантехники, а потом упал на дно желудка и тут же расслабил мои мышцы. Спазм прекратился. Я осторожно взял вилкой доставшуюся мне первую половину водяной крысы и, рассыпая на пол жирную картошку, бросил “мэйн курс” ближайшей к столику собаке. Зверюга, сидевшая в первом ряду собачьего театра, явно была не готова к столь авангардному режиссерскому ходу, когда главное действующее лицо, точнее, главная действующая еда, со сцены отправляется прямо в партер. Но зато второй зритель оказался более расторопным. Он кинулся вперед. Едва крысиная голова коснулась земли, пес ухватил добычу и стрелой вылетел из кафе на пыльную дорогу. Его товарищ, который остался в харчевне, не отчаялся и не помчался за конкурентом, чего следовало в этом случае ожидать. Он неторопливо подошел к моей ноге и с достоинством слизал с пола все упавшие вниз картофелины. Когда он закончил, я взял со стола тарелку и поставил ему под нос. Затем поднялся с места и, шатаясь, пошел к машине. Виски почти моментально одурманил меня. Окружающий мир начал с удивительной скоростью терять резкость и менять пропорции. За моей спиной охранники торопливо расплачивались с хозяином заведения.

Киев, 2010