Содержание

Содержание

Глава 31 - Либерия, Монровия, июнь 2003. На прииски

Повязку с моих глаз сняли только тогда, когда машина проехала через весь город и остановилась на восточной окраине Монровии. Была ночь. Я увидел рядом с собой тех же крепких парней в ладном камуфляже, которые принимали мой груз в Сприггсе. В роли “черного воронка” они использовали хорошо знакомый мне “дефендер”. Они вели себя со мной довольно корректно, если не считать легкого тычка прикладом под ребро, когда я со связанными за спиной руками замешкался, карабкаясь на высокую подножку джипа. Теперь мне стало понятно, что крепкие ребята это бойцы спецподразделения, которым командовал Тайлер-младший. Они привезли меня не в тюрьму, а в незнакомый мне дом, огороженный невысоким забором из пальмовых брусьев. Снаружи дом выглядел вполне прилично. Дорожка, усыпанная гравием, вела к единственному входу, возле которого стояли вооруженные люди, человек пять. Снаружи дом хорошо освещался. Я услышал поблизости мерный рокот генератора. Меня завели внутрь и оставили одного. Я осмотрелся. В доме совсем не было мебели, если не считать тростниковую подстилку на полу и бамбуковый буфет с посудой в углу единственной в доме комнаты. Кроме нее, из доступных мне помещений имелся туалет, совмещенный с душем. Кухни не было. Возможно, в кухню вела обитая пластиком дверь, но она была закрыта на висячий замок, который в народе принято называть амбарным.

Меня, ни слова не говоря, завели в дом и оставили там одного. Снаружи послышался скрежет. По характеру звука я догадался, что коммандос запирали дверь на такой же точно замок, который висел на двери предполагаемой кухни. Некоторое время спустя генератор замолк, и я оказался в полной темноте. Мне стало скучно. Я залез в правый карман своих джинсов и достал оттуда пачку “Ойо де Монтеррей”. Из левого кармана извлек зажигалку. Вспышка на мгновение осветила ближайший от меня угол комнаты, и он тут же погрузился во мрак. Скрученные табачные листья весело затрещали. В темноте виден был только красный кончик сигары. Я выдохнул дым и уселся на тростниковый коврик.

Я недолго сидел в одиночестве. Через пару часов замок на двери снова заскрежетал, вперемежку с русскими нецензурными словами, и в комнату ввели хорошо знакомого мне человека, который, как я уже успел в последнее время заметить, имел потрясающую способность появляться в моей жизни в самый неожиданный момент. Фонарик охранника лучем метнулся по комнате и мельком осветил плотную полноватую фигуру нового гостя. Это был Сергей Журавлев.

-Какого хрена меня сюда притащили? Я ни в чем не виноват. Меня подставили! - кричал он на английском, но охранники, снова закрывая замок, не обращали на его вопли никакого внимания.

-Кто здесь? - тихо спросил Сергей на английском, рассмотрев в темноте мою фигуру. Я затянулся сигарой.

-Узнаешь по запаху? - так же тихо хмыкнул я. Тоже на английском.

-Андрей Иваныч! - закричал Сергей, снова перейдя на русский язык. - Ты как здесь оказался?

-Сначала рассказывай свою историю, - и я протянул ему сигару. Он нащупал в темноте протянутую пачку. Зажигалка тоже перекочевала в руки Сергея. Никогда не видел, чтобы он курил сигары, но, видимо, он серьезно нервничал. Его лицо, освещенное огоньком сигары, было испуганным и усталым. Я сразу понял, что он попал в серьезный переплет, из которого так просто не выбраться. И это как-то было связано со мной. А иначе, почему его посадили сюда. Ко мне? Неужели в Либерии не нашлось другого места для арестованного журналиста?

-Дело было так. - начал Сергей уныло. Его дальнейший рассказ был так похож на рассказы сотен других белых, которых местная полиция заставляла платить огромные взятки за то, чтобы с незадачливых простаков были сняты обвинения в контрабанде алмазов.

Журавлев был на пресс-конференции, которую давал министр обороны Либерии. Место для нее выбрали абсолютно неожиданное. Министр в кевларовой каске и полном снаряжении бродил по центральной улице Монровии и комментировал, насколько готов город к возможной атаке повстанцев. Боевиков явно поддерживали извне. Их тактика была старой и проверенной в сотнях локальных конфликтов. “Hit&run”. Ударь и беги. Они наносили точечные удары по объктам Тайлера, а затем скрывались в соседней Гвинее. Но со временем они почувствовали свою силу и поддержку местного населения, в основном, мусульман,и постепенно двигались в сторону столицы.

На пресс-конференцию пригласили только зарубежных корреспондентов. Сергея Журавлева, в том числе. Он сам, лично, бегал с камерой вокруг министра, и остался очень доволен записанным материалом. Когда он возвращался к своей машине (понятное дело, на этот раз он приехал не на роскошном белом БМВ, а на “рено” оранжевой таксистской окраски), к нему подошел оператор местной телекомпании, из тех, которым не разрешили снимать министра. Он долго мялся, застенчиво улыбался белозубой улыбкой, совал свою визитку. Парень что-то хотел получить от Сергея, но так стеснялся сформулировать свою просьбу, что Журавлев не выдержал и сам спросил коллегу “Чего тебе надо?” Тот ответил, что хочет получить часть записи пресс-конферениции министра. Причем, любую. Журавлев сказал, что не может дать материал. Тогда чернокожий оператор, причитая, что его, мол, редактор оставит без зарплаты, стал настойчиво жать руку Сергею. “Это же не бесплатно,” - тихо говорил он, удерживая ладонь Журавлева в своей. - “Вы посмотрите, о чем я, а потом скажите. Я вам перезвоню через час.” Журавлев открыл ладонь и увидел в ней маленький прозрачный камушек, который застрял в щелке, образовавшейся между средним и указательным пальцами. Алмаз был прохладным и необработанным. Ошарашенный журналист поднял голову, но местного коллеги и след простыл. Сергей снова посмотрел на камень и снова поднял голову. И столкнулся взглядом с человеком в штатском. А за ним стояли еще двое в форме либерийской полиции. В следующее мгновение на запястьях журналиста, под монотонное предъявление в незаконном приобретении алмазов, сомкнулись стальные браслеты. А дальше Журавлева допрашивали в ближайшем полицейском участке. Сначала журналист пытался объяснить, что камень ему подсунул оператор местной телекомпании. Но на вопрос, как именно называется эта компания, он не смог ответить. Тогда он вспомнил про визитку, которую сунул ему черный парень с камерой, но так и не смог ее найти. Сергей был уверен, что визитку вместе с алмазом забрали полицейские, порывшись в его карманах. Сергей от отчаяния решил предложить денег человеку в штатском, который вел допрос. Он спросил его: “Какова цена моей свободы?” И в ответ получил мощный удар в живот. Это был и хороший, и плохой знак одновременно. Хороший, потому что лицо Сергея пощадили, а плохой, потому что отказались от взятки с видом поруганной невинности. Ну, а потом Журавлева привезли сюда, в бунгало, где находился я. Конечно, Журавлева подставили. Но, видимо, его лицо берегли для какой-то публичной акции. Эта будущая акция имела отношение и ко мне. Иначе бы мы не оказались здесь вместе.

Главным персонажем этого действа оказался не Журавлев, а я. На следующий день нас увезли в суд. Дорога заняла немного времени. Здание суда находилось на территории полицейского управления и занимало одну из построек, огороженных каменным забором фиолетового цвета. Это был цвет полицейской формы. В фиолетовых рубашках бродили по городу полицейские патрули. Суд был закрытым. Судейская бригада, в черных мантиях и париках, разрешила находиться в зале только полицейскому фотографу со старым никоном на потертом ремешке. Мы с Журавлевым, оба в наручниках, сидели на скамье подсудимых и с трудом вслушивались в показания свидетелей и вопросы судей. Из свидетелей на процесс пришел лишь один человек. Я подумал было, что это тот самый парень в штатском, который допрашивал Сергея. “Ты знаешь его?” - спросил я тихо своего соседа по скамье. Журавлев осторожно качнул головой влево и вправо. Нет. Адвоката мы увидели только на процессе, но ни мне, ни Сергею он не сказал ни слова. Его спина была прямо перед нами, за дерявянным барьером, отделявшим загончик для подсудимых от полупустого зала. Она полукругом нависла над столом с бумагами. Мы его, кажется, совсем не интересовали. Адвокатская речь заняла минуты три, не больше, из которых две с половиной заняло беглое цитирование обвинения, а оставшиеся тридцать секунд он отвел просьбе о снисхождении к своим подзащитным. Выполнив свои обязанности, защитник сел на место. Я попробовал было возмутиться и попросить слова. Но важный судья в белом парике лениво махнул рукой в мою сторону, мол, вам слова не давали. В конце концов, нас попросили признать вину (чего, разумеется, мы не сделали), а потом зачитали вердикт. Три года принудительных работ в специально предназначенных местах. Это могло означать только одно. Нас отправляют на алмазные рудники. По глазам ударила вспышка фотоаппарата, потом другая. Я прикрыл лицо рукой. То же самое сделал Журавлев. Судьи торопливо выходили из зала, на ходу снимая парики и обнажая свои влажные черные лысины. Охранники бесцеремонно вытолкали нас со скамьи подсудимых и повели вслед за ними. За служебным выходом из зала наши пути расходились. Судьи отправлялись пить холодное пиво “стар”. А мы с Сергеем усаживались в раскаленный до температуры финской сауны либерийский “воронок”, в котором система кондиционирования предусмотрена не была.

Обвинение ловко связало мое и журавлевское дело в одну криминальную историю. Моя часть была полностью высосана из пальца. По версии прокурорской бригады, я, Андрей Шут, не кто иной, как нелегальный перевозчик алмазов из Либерии. Именно поэтому журналист Журавлев обратился ко мне с просьбой вывезти из страны партию незаконно приобретенных камней. Вот о чем было сказано в вердикте, осудившем нас на три года каторги. Нечто подобное я и ожидал услышать. Очевидно, что приговор прошел нехитрую процедуру согласования между папой и сыном Тайлерами, и только потом был предложен судье. В этом я нисколько не сомневался. Я даже не разозлился. Я просто стал думать о том, как же мне из всей этой истории выпутаться. Но вот Сергей, он точно безвинно попал под раздачу с этим алмазом. Конечно, вся эта нехитрая махинация с либерийским оператором была подстроена. Сергея выбрали на роль козла отпущения по двум причинам. Кроме Гриши Волкова, он был единственным русским в Монровии, с которым я общался в последнее время, а, значит, для общественности, мировой и местной, его можно было правдоподобным образом представить в качестве моего клиента, мелкооптового торговца алмазами. Это же и в самом деле выглядит подозрительно. Русский журналист оказался в Либерии, репортажей почти не делает, обедает в лучших заведениях и разъезжает на автомобиле по личным делам. Спрашивается, откуда деньги? Понятное дело, от торговли алмазами. А кому он их продает? Надежному человеку, лучше всего, соотечественнику. С хорошими связями. И собственным воздушным транспортом. То есть, мне. Но я не стал делиться с Сергеем своими мыслями. Ведь он не знал, что я вышвырнул Тайлера-младшего в чем мать родила за порог дома Маргарет на глазах у фешенебельных соседей своей почти что жены. Если бы узнал, то понял бы, что сел исключительно из-за моих любовных страстей. И наверняка затаил бы на меня лютую злобу. Неизвестно, чем бы это кончилось в условиях совместной отсидки. А так он проходил основным фигурантом этой криминальной истории, и, значит, чувствовал себя несколько неловко передо мной, ошибочно и несправедливо осужденным бизнесменом.

Другая причина, по которой Сергея с такой легкостью определили мне в подельники, относилась к его профессиональной деятельности. Вынося приговор Сергею, судья был уверен, что, в конечном итоге, представитель иностранной прессы не слишком пострадает. Даже если бы его приговорили к пожизненному заключению. Я не сомневался, что вскоре за Журавлева вступятся Международная федерация журналистов, Амнести Интернешнл, а российское телевидение подключит к этой истории мощные дипломатические рычаги. Знал об этом и сам Сергей, а потому этот арест сулил ему недолгое малоприятное приключение на рудниках с последующим международным признанием. Его вскоре освободят. А меня вряд ли. Если я не сумею доказать Папе Тайлеру, что я для гораздо нужнее в качестве партнера, нежели заключенного. Впрочем, находясь на алмазных рудниках, без телефона и прочих современных средств связи, сделать это трудно. Наверняка почти невозможно.

Нас собирались везти в Гбарполу. Туда, где находятся основные разведанные запасы либерийских алмазов. Нам предстояло, часами стоя в зловонной воде, черпать желтую грязь и просеивать ее через мелкое сито в надежде найти хотя бы один камешек, похожий на тот, который сунул в руку Журавлеву ловкий мошенник после пресс-конференции. Если через полгода мы не попадем под амнистию, нам конец. Вернее, мне. У Журавлева, как я уже заметил, было больше шансов уцелеть.

Перед тем, как нас этапировать на рудники, нам дали возможность провести еще одну ночь в пустом бунгало. Молчаливый охранник принес нам еду. Лепешки грубой выпечки и рисовую кашу вперемежку с вареным мясом. Мясо было непонятного происхождения и отдавало тухлятиной, но мы были настолько голодны, что старались не замечать неприятного аромата. Ели в темноте и молча. Я слышал сопение Журавлева. Он все время хотел меня о чем-то спросить, хмыканьем и покряхтыванием выказывая свои негативные эмоции. Явно ждал, что я начну сетовать на обстоятельства, и тогда завяжется диалог. Но я игнорировал все его попытки вызвать меня на контакт. Он не выдержал.

-Иваныч, скажи, а чем ты это ешь? - спросил меня журналист.

Я смолчал. Нам не дали ни ложек, ни вилок. Пришлось есть руками, набирая рис пятерней. Я сразу вспомнил Афганистан и то, как аппетитно хватают руками рис афганцы. Они ловко загребают содержимое тарелки в щепотку, всеми пятью пальцами, а потом отправляют в рот, предварительно смяв комок риса в ладони. Чтобы не рассыпался. Не знаю, насколько ловко я это делал в темноте, но почти все, что я сгребал на тарелке, мне удавалось донести до рта, хотя, как это выяснилось утром, часть риса оказалась на подстилке. У Журавлева это получалось хуже, судя по бранным комментариям, которые иногда доносились до меня из темноты.

-Даже ложек не дали, - безответно ворчал Сергей, влажно ерзая пальцами по тарелке.

Я доел свою порцию и закурил. Мне бы поберечь сигары. Там, куда нас везут, курево наверняка ценится недешево, и с его помощью можно решать мелкие проблемы.

-Будешь? - спросил я Сергея и увидел, как согласно задвигался вверх и вниз его влажный от жира побородок. Комок риса, приставший к нижней губе, отклеился и свалился вниз, в темноту, прямо на штаны моего подельника. Из темноты выросла рука. И снова исчезла когда погасла зажигалка. Я снова чиркнул кремнем и сунул тонкую сигару Сергею. Его пальцы нервно схватили хрупкий коричневый стержень и качнулись в сторону зажигалки. Мол, а огоньку не найдется? “Мгм,” - произнес я сквозь зубы, что означало: “Конечно, найдется, что за глупый вопрос?”

Темнота в доме была вязкой и какой-то душной. С улицы доносилось разудалое пение африканских сверчков, далекие сигналы машин и быстрый шорох незнакомых ног по гравию. Окон в доме не было. Под потолком в шахматном порядке расположились квадратные отверстия, через которые в помещение проникал свежий воздух вместе с ночными звуками. Снаружи пахло прохладой и свободой. Я никогда не думал, что свобода может звучать. Я слышал все эти звуки тысячи раз, примерно в том же сочетании и пропорции, но до этой ночи даже не представлял себе, что свобода поет хором тропических насекомых при активной помощи автомобильных сигналов. А несвобода прожигала мрак огнями двух кубинских сигар. Когда мы попеременно затягивались, огоньки загорались интенсивнее. Когда выпускали дым, красные точки тускнели. Словно злобные зрачки чудовища, попеременно зажмуривавшего то левый глаз , то правый. Чудовище глядело на нас из темноты, размышляя, что же с нами делать, и примеряясь, как бы точнее сделать свой хищный бросок в сторону нашего неизвестного будущего.

Утром я проснулся первым. Через лицо Сергея перебегала шахматная дорожка света, проникавшего в комнату через квадратные отверстия под потолком. Я не вставал. Ждал, пока откроется входная дверь. Охранник вошел около семи утра, принес завтрак – по стакану слабого кофе и люмтю хлеба, - а перед тем, как выйти наружу, швырнул на пол скрученную газету. Я схватил ее и, быстро пролистав страницы, нашел статью о судебном процессе над двумя контрабандистами иностранного происхождения. Статья была убогой смесью приговора и речи нашего адвоката. Из адвокатского спича на страницы газеты перекочевали целые выражени. Я узнал их стиль. То ли репортер поленился потратить время на поиск собственных слов и выражений, то ли автором статьи был сам адвокат. Замечательным было то, что в статье, вместо наших имен, были указаны только инициалы, а в качестве иллюстрации использованы две фотографии, причем, на обеих мы с Журавлевым уворачиваемся от фотографа. Закрываем лица руками, а на руках наручники. Выглядело необычайно эффектно. Глядишь на такую фотографию и сразу понимаешь, что перед тобой закоренелый преступник. Зато лица закрыты, определить, кого же отправили на каторгу, невозможно. В общем, газета добилась полного соблюдения анонимности. Кого-то судили, а кого именно, непонятно. Впрочем, в здешней газете они могли бы печатать наши портреты размером на полстраницы, причем, это нисколько не нарушило бы режим инкогнито. Качество либерийской печати было настолько низким, что определить по фото, кто есть кто, невозможно. “А раз так, то они спокойно могли бить нас по морде,” - грустно посмеялся я про себя.

Вскоре проснулся и Сергей. Он торопливо схватил газету и быстро нашел статью о нашем процессе.

-Но почему нас не назвали по именам? - удивился он. - И почему не сказали, что я журналист? Это ведь самое главное! Как мои узнают, что я здесь?!

-Сергей, не шуми, - говорю я Сергею. Но он продолжал шуметь и рванулся к запертой двери.

-Откройте, немедленно откройте!!! - стучал он в дверь и подогревал себя громкими возгласами. - Я ни в чем не виновен! Выпустите меня отсюда.

Охраннику очень скоро надоел шум, издаваемый Сергеем. Он, как всегда, невозмутимо вошел в дверь, посмотрел на Журавлева и резко пнул его ногой. Тот опешил. Он явно не ожидал, что с демократическим журналистом можно вот так обращаться. Сергей издал жалобный и немного неприличный звук, как будто икнул за столом, и уселся на тростниковый коврик. “Soon, ma freh,”- сказал охранник вяло - “You go when I tell you go.” Что означало “Пойдешь, дружок, когда тебе скажут.”

Машина приехала за нами примерно через полчаса. В комнату вошли четверо коммандос в знакомых мне французских бронежилетах. Пятый, их командир, зашел внутрь следом за ними. Я его узнал. Это был тот самый громила, который сбил ракетой самолет в Сприггсе. Но на этот раз он был без формы. На нем идеально сидел бежевый льняной костюм с легкой намеренной помятостью. Костюм настолько шел этому парню, что он невольно напоминал черный пластиковый манекен. Такими повсеместно утыканы витрины европейских городов. Но здесь Африка, не Европа, а человек в костюме был из черной плоти и, в отличие от манекена, представлял большую опасность.

-Здравствуйте, мистер Эндрю! Вы меня не забыли? Я Суа Джонсон.

Я его не забыл, а теперь вот узнал, как его зовут. В тот день на аэродроме я подумал, что этот здоровяк наверняка из племени Гио. Там у них в сельве, в глубинке, все такие гиганты. Судя по имени, он действительно принадлежал к народности Гио. Хотя, я мог ошибаться, ведь в этой Либерии племена не так уж сильно придерживаются традиций, как в Центральной Африке, и матери дают своим детям те имена, которые им нравятся, а не те, которые положено давать согласно древним традициям африканского трайбализма.

-Пройдемте, Вас ждет машина, - сказал гигант.

-К чему такая вежливость, мистер Суа? - проговорил я сквозь зубы. - Вы ведь везете нас на рудники, а не на президентский прием.

-Мне было сказано отвезти Вас с комфортом. И Вас, мистер Сергей! - Джонсон чуть повысил голос, с улыбкой перебросив фразу сокамернику через мое плечо.

-Спасибо, - донеслось из-за моей спины.

-Я должен привезти вас обоих в Гбарполу и передать местной охране. А дальше они будут действовать сами.

-Бить будут? - спросил Сергей о наболевшем.

Суа ничего не ответил, только улыбнулся и пожал плечами. Мы вышли во двор. Солнце весело таранило лучами серо-голубые тучи. Птицы равнодушно и весело щебетали на разные голоса. Ветер порывисто шевелил листья на пальмах, и с каждым порывом они поднимались вверх, точь-в-точь, как подол платья Мерилин Монро, случайно наступившей на решетку вентилятора. Я ожидал, что нас посадят в “дефендер” спецназа. Но рядом со входом стоял наполовину разъеденный ржавчиной минибус “фольксваген” с зарешеченными окнами. Суа подмигнул мне.

Нас вежливо, без грубости, пригласили залезть внутрь, в обезьянник. Изнутри унылый микроавтобус выглядел еще хуже, чем снаружи. Ни одного сидения, ни малейшего куска пластика, кожи или дермантина. Конструкция обезьянника была простой. Внутрь грузового отсека была вмонтирована железная коробка с вырезанными отверстиями. Они были проделаны таким образом, чтобы находиться как раз напротив зарешеченных окон автомобиля. Ну, и конечно, дверь. Одна, наружная, была частью кузова “фольксвагена”. Другая, внутренняя, была сделана из прутьев арматуры и закрывалась на замок. Эту камеру для транспортировки местных зэков можно было одновременно использовать и в качестве камеры для пыток. Если внешний корпус нагревался до предельной температуры, то поверхность внутреннего достигала запредельных показаний. Весь интерьер транспорта был выполнен из листовой стали, грубо сваренной по углам внутренней коробки. Сбежать отсюда было невозможно. Но главное, нам некуда было бежать.

Утреннее солнце в тот день особенно быстро раскалилось до нормальной дневной температуры. Внутренности “фольксвагена” нагревались с каждой минутой и вскоре стали напоминать интерьер микроволновки, включенной на среднюю мощность. Не знаю, был ли кондиционер в пассажирском отсеке, но думаю, что вряд ли. Нашим вертухаям тоже приходилось несладко. Сюда бы их, к нам, ну хотя бы одного. А одного из нас на освободившееся место. Обмен. Ченчж.

Машину сильно трясло по дороге. Она подскакивала на каждом ухабе. Меня подбрасывало вверх. Я ударялся головой о металлические стены. Пытаясь удержать равновесие, я упирался ладонями в пол. Но кончики пальцев обжигало горячее железо. Подогревают они его, что ли, снизу? Если это так, думал я, то удивляться не следует. Нацисты, неугодных и лишних людей в душегубках возили. Четыре минуты, и нет человека. Они нерационально использовали свои возможности. За четыре минуты разве возможно насладиться страданиями подвластных тебе людей? Конечно, нет. А микроволновая печь на колесах в режиме медленного подогрева, разве это не может впечатлить? Конечно, может. Но я знал, как избавиться от мучений. Я вспоминал то, что мне говорила Мики, вспоминал ее полноватые губы, слегка изогнутые озорной и страстной улыбкой, и мысленно начинал с ней древний разговор. Настолько древний, что слова стали тайным шифром. И когда ты их произносишь, ты всегда говоришь не то, что думаешь.

Киев, 2010