Содержание

Содержание

Глава 35 - Либерия, Ганта, июнь 2003. Сталь и алмаз

Через неделю я был в Ганте. Этот городок до войны был не слишком известен. Тихая африканская граница между Либерией и Гвинеей. Сорок тысяч населения в глинобитных одноэтажных хибарках. Но во время войны город постоянно переходил из рук в руки. Боевикам нужна была граница. Там, на севере, они отлеживались, залечивали свои раны. Оттуда получали подпитку оружием и деньгами.

Когда мы въехали в город, окраина все еще горела. Накануне закончился бой с войсками Тайлера. Солдаты в течение нескольких дней тщетно пытались восстановить контроль над границей. Боевики гибли сотнями, но позиций не сдавали. Худощавые парни знали, что прикрывали посадку самолета с оружием. Интересно, что бы они сделали с этим Симбой, если бы узнали, что “борт” везет тридцать тонн металлолома?

-Я хочу проверить взлетку, - сказал я Симбе. Рядом стоял знакомый мне “генерал” по прозвищу Крейзибулл. Симба кивнул ему, и “генерал” метнулся куда-то в сторону. Через минуту он появился за рулем разбитого пикапа. Над крышей машины возвышался пулемет Калашникова, а в кузове сидели двое мрачных бойцов. Крейзибулл дождался, пока я сел рядом, и, рванув с места, помчался на аэродром.

Ехать пришлось недолго. Городок, хоть и считался вторым по величине в Либерии, все же был не больше районного центра в нашей глубинке. И выглядел не лучше, особенно после боя. Я вышел из машины возле главного входа в аэропорт. Если, конечно, этим красивым словом можно назвать то, что я увидел.

Между мной и взлетно-посадочной полосой стояло невысокое двухэтажное здание терминала. Оно было полностью опустошено. Бетонная коробка с темными провалами окон одиноко стояла на самом краю африканского города. Подул ветер. Разбитая дверь качнулась на одной петле. Изнутри повеяло запахом гари и гнилости. Заходить внутрь не хотелось. Я обошел терминал стороной. Это было нетрудно. Забор, которым первоначально был обнесен аэродром, отсутствовал в нескольких местах.

Я шел медленно. Я словно боялся увидеть, что полоса не готова принимать тяжелый самолет, и тогда моя участь была бы незавидной. Но я хотел жить, и с каждым шагом молил Всевышнего на всех языках о том, чтобы лучилось чудо. Шуршал гравий. Камень терся о камень. Каждый щелчок под ногой, каждый шорох, бил по вискам так, как, должно быть, щелкает барабан револьвера в русской рулетке. Шаг. И барабан провернулся. Щелчок. И патрон на полсантиметра ближе к бойку. Еще щелчок! Но выстрела нет. Это треснул осколок стекла, на который я случайно наступил. И вот передо мной открылось поле. Пространство, созданное для самолетов, но на котором уже давно не было ни одной машины. Я взглянул на него. Сделал несколько шагов вперед. Парни с автоматами подумали, наверное, что я сумасшедший. Потому что в следующее мгновение я снял с себя рубашку и рухнул на “взлетку”. Совсем, как в полтавском беззаботном детстве. Меня снова спасло чудо.

Это чудо, никак не иначе! Именно оно застелило все пространство до самого горизонта ржавыми шестигранниками. Стальные плиты были так хорошо подогнаны друг к другу, что дикая трава лишь местами смогла преодолеть металлическое совершенство военной мысли и пробиться сквозь редкие щели. Я хорошо знал эти плиты. Американцы все делали на славу. И у нас под Полтавой, и здесь, на границе с Гвинеей. Металл был таким жарким и родным. Мне хотелось целовать его. Хотя, конечно, глупо было бы слизывать с покрытия ржавчину. Мой эскорт явно не приемлет подобной сентиментальности.

С минуту я лежал на шестигранных плитах, уткнув лицо в скрещенные руки. Металл был немного горячее, чем тогда, в моем детском сентябре. Африка, как-никак. Но запах был таким же пронзительным. Кто говорит, что металл не имеет запаха? Десятки лет о него стирали резину сотни шасси. Они полировали плиты и вместе с тем оставляли на них частички оплавившейся массы. Кто-то другой, возможно, и не чувствует этот запах. Но я-то его слышу. Я закрываю глаза, и тогда мое тело принимает вибрацию полосы. Это тяжелый Ту-16 коснулся шестигранных плит. Потом немного подскочил. И снова коснулся, теперь уже замедляя ход. Передняя стойка плавно опускается вниз. И вот уже самолет выруливает на стоянку за капониром.

Я переворачиваюсь на спину и гляжу в небо.

Я коснулся лопатками горячего металла. Небо надо мной такое же синее и пустое. Ту-16 никогда не садился на эту полосу. Он остался там, где довольным и усталым пилотам наливают квас, а, возможно, и кое-что покрепче, если выйти за ворота части и пройти чуть левее, до деревянных скамеек под густыми высокими деревьями. И, если прислушаться, то запах стершейся резины от этих плит едва уловим. Почти не слышен. А, скорее всего, я его сейчас нафантазировал. Потому что вытянул очередной счастливый билет. Шанс на жизнь. Но те, кто их укладывал, не думали о моем спасении. Они даже не знали о моем существовании. Много лет назад им нужен был здесь аэродром подскока. Так же, как и в Полтаве, они решали свои большие военные задачи, не думая о том, как причудливо разыграется на этой листовой стали драма отдельно взятого Мальчиша-Плохиша.

- Эй, маста Эндрю! С Вами все в порядке?

Крейзибулл заехал на взлетку с противоположной стороны терминала. Увидев меня лежащим на плитах, он ударил по тормозам. Двое охранников выскочили из кузова и, взяв автоматы наизготовку, огляделись по сторонам. Их командир побежал ко мне, срывая с плеча свой “калашников”. Он не на шутку перепугался. Выстрелов не было слышно. Но я лежал перед его глазами и не двигался.

Мальчиш-Плохиш собрался с силами и поднял голый торс над разогретым металлом плит. Ностальгия выветрилась, даже не оставив послевкусия. Так выветривается из головы внезапное опьяннение от бутылки пива, выпитой на голодный желудок. Только после пива клонит в сон. А меня, наоборот, охватила жажда действий и азарт ожидания новых событий.

-Эй, “генерал”, а ну, скажи мне, эта полоса, она где кончается?

-Я, маста Эндрю, испугался! Вы лежите. А рядом никого.

-Такое бывает. Когда просишь у неба удачи. Транс называется.

Крейзибулл покосился на меня. Несомненно, он был необразован, суеверен и боялся всего неизвестного. Рэбэл сделал шаг назад, с опаской, на всякий случай.

-Да ладно тебе, - махнул я рукой. - Это я шучу. Никакого транса. Понимаешь, кое-что вспомнил. Но это неважно. Так что там с полосой?

-Все нормально, - чуть смущенно ответил “генерал” Крейзибулл. - Там еще два километра этих плит.

Я с недоверием посмотрел на него. Невозможно, чтобы в этой глуши уцелело такое количество покрытия, которое всегда можно сдать на металлолом.

-Ну, правда, говорю Вам, маста Эндрю! Не меньше полутора, это точно.

Полтора километра качественной “взлетки” это хорошо. Это значит, что самолет вполне может приземлиться в Ганте. И, главное, взлететь. При условии, что обратно он пойдет пустым. Люди Симбы его быстро разгрузят. А там я обменяю свою жизнь на тридцать тонн никуда не годного оружия, как и было договорено с командиром Симбой. И можно попрощаться с этой страной. Бай, Лайберия!

-Иваныч, скажи, а зачем им металлолом? - начал Сергей мучительный допрос, когда вечером нас разместили в брошенном одноэтажном доме. Он неприятно походил на бунгало, в котором нас держали в Монровии. Те же голые стены без окон и квадратики вентиляционных отверстий в шахматном порядке под потолком. От дома-тюрьмы его отличал высокий каменный забор, которым был обнесен участок, и лужайка с кустами прямо перед входом в жилище. Не знаю, кто до нас здесь жил, мне это было неинтересно. Я решил не заходить внутрь, в отличие от Журавлева. Пока он шуршал внутри чужими бумагами и скрипел чужой мебелью, я искал во дворе что-нибудь похожее на кровать. Я знал, что в африканском доме всегда найдется пара плетеных кушеток для того, чтобы спать на улице. Мои поиски увенчались успехом. Вскоре я нашел за домом две пыльных раскладушки и поставил их перед крыльцом. Матрац мне не был нужен. А Журавлев пускай заботится о себе сам.

Ворота дома скрипнули и приоткрылись. В образовавшуюся щель пролезла черная рука с пистолетом. Я присел в ожидании выстрела. Но выстрела не последовало. Вместо него раздался голос Крейзибулла:

-Маста Эндрю, возьмите. Здесь неспокойно.

Я взял пистолет, ворчливо заметив, что, мол, лучше бы “генерал” принес что-нибудь от комаров. Москиты в Африке кусают чаще, чем обкуренные боевики попадают в цель, поэтому здесь значительно выше вероятность подхватить малярию, чем шальную пулю. Рука исчезла. Мне показалось, на безымянном пальце блеснуло золото. Странно. Я не замечал, что Крейзибулл носит украшения. Может быть, и впрямь показалось? Дверь закрылась.

Я разглядывал пистолет. Это был китайский ТТ, простой работяга войны. Одноразовая штамповка, рассчитанная на скоротечный бой во время корейской или, может быть, вьетнамской войны, но вынужденная служить и дальше своим хозяевам. Теперь уже здесь, в Африке. Пластиковая рукоятка отполирована сотней человеческих ладоней. Магазин чуть болтается. Я нажал на фиксатор и выбросил его на ладонь. Патроны калибра 7,62 мм были в загустевшей смазке. Я потянул на себя затвор, чтобы заглянуть, нет ли в стволе еще одного патрона. Механизм, придуманный Джоном Браунингом и доведенный до совершенства Федором Токаревым, с трудом пришел в движение. Оружием давно не пользовались. Я засомневался даже, сможет ли этот пистолет сделать хоть один выстрел, в случае чего. За моей спиной скрипнула половица. Это Журавлев выходил из дома. Я отпустил затвор и, как только он встал на место, нажал на курок. Металл сухо щелкнул. Патронник был пуст.

-Ты что? - занервничал журналист.

-Собираюсь разгонять комаров, - говорю. - Крейзибулл принес.

-А-а-а, - успокоился Сергей. - А я тут кое-что нашел.

И он дал мне помятую фотографию. На ней молодой чернокожий офицер в парадной форме обнимал девушку в белом платье до пят. Они стояли на пороге церкви, и рядом с ними угадывалась небольшая толпа веселых людей. Офицер с вожделением глядел на девушку, а она, чуть отвернув от него голову, глядела прямо в объектив. На лице у нее блуждала грустная улыбка. Она походила на пойманное животное. А офицер, соответственно, на охотника, поймавшего, наконец, свою дичь. Края фотографии загнулись. На липком глянце отпечатался пыльный след от армейского башмака.

-Совсем, как у нас, правда? - улыбнулся Журавлев, рассматривая фотографию. - Интересно, где сейчас эти люди?

-В лучшем случае, сбежали, - произнес я.

-А в худшем?

Я поглядел на него с сочувствием. Неужели он такой идиот? Не похоже. Значит, он шутит и у него это плохо сегодня выходит. Я отдал ему фотографию. Грустно смотреть на белое платье невесты, по которому потоптались чужие башмаки.

-Так что же там с металлоломом, Андрей Иваныч? - переключился Сергей на другую тему, бросив фото рядом с плетеной раскладушкой.

-Ну, слушай. - говорю ему. - Есть два варианта рассказа. Один будет долгий и бессмысленный. Если ты будешь перебивать меня вопросами. А другой короткий и полезный. Если будешь молчать. Какой ты выбираешь?

Сергей надул щеки и молча развел руками. В знак того, что ему ближе второй вариант рассказа.

Я был краток.

-Они уверены, что победят, у них в этом просто нет сомнений. Они уже начали осаду Монровии и замкнули кольцо. Через месяц они начнут штурм города. Положат сотни пацанов, но город возьмут. Устроят ночь длинных ножей для всех людей Тайлера, а потом призовут мировое сообщество разгребать их дерьмо. Но мировое сообщество согласится их признать только в том случае, если рэбэлы объявят о разоружении своих банд. Не просто объявят, а начнут разоружаться. Публично покаятся и уничтожат свои арсеналы. Сожгут, расплавят или пустят под каток.

Я рассказывал об этом Журавлеву и отчетливо представлял себе, как это будет. Центральная площадь Монровии, а еще лучше, огромный стадион, мимо которого вдоль побережья к югу идет главная дорога Либерии. Играет музыка, повсюду полощатся либерийские флаги и мелькают голубые кепки миротворцев с кокардами Объединенных Наций. Нестройные ряды бывших повстанцев движутся вдоль трибун, сваливая на поле все то оружие, с которым они пришли на это действо под аплодисменты зрителей. И всякий раз, когда очередной боевик бросает свой пулемет или гранатомет в центр поля, аплодисменты становятся сильнее. Прощай, оружие!

Какой-нибудь серьезный офицер из иностранцев, швед, а, может быть, пакистанец, делает записи в своем журнале и время от времени просит в нем расписаться и некоторых рэбэлов, неизвестно по какому принципу отобранных из толпы. Ну, а потом самое главное. На футбольное поле выезжает тяжелый каток и переминает под собой всю эту коллекцию вороненого металла.

-Но в действительности разоружаться боевики не хотят. И не будут. В такой стране, как Либерия, все очень быстро меняется. Тот, кто остается безоружным, в любой момент может проиграть. Это разоружение нужно европейцам и американцам, которые жуют гамбургеры перед телевизорами. Ну, и людям, которые заказали эту войну и теперь оплачивают ее. Наблюдая за ней, благодаря тебе и таким, как ты, Сережа.

Журавлева передернуло. Я подумал, ему не понравилось мое отношение к журналистам. Некоторое время спустя я узнаю, что в моей фразе был гораздо более глубокий смысл, который был непонятен мне самому, но понятен Сергею. Я сделал паузу. Хотелось затянуться сигаркой, но мои карманные запасы давно истощились, а курить дрянь я не мог.

-И вот тут очень кстати будет мой металлолом. После взятия Монровии рэбэлы сдадут Симбе свое оружие, а вместо него получат мой хлам. И отнесут его на лобное место. Где под радостные крики мирового сообщества бросят железо под пресс. А свое, исправное, пристрелянное, почти новое, спрячут в надежных местах. На всякий случай.

-И будут поливать огороды маслом, - тихо добавил журналист.

-И будут поливать, Сережа, но только централизованно, по команде, - я со своей стороны сделал уточнение.

Загремел замок на воротах. Створки снова заскрипели, открываясь внутрь. Появилась рука Крейзибулла. В руке была бутылка виски.

-Пейте, ребята! Ничего другого от малярии я не нашел.

Две собачки на этикетке, черная и белая, весело глядели на меня, словно обещая, что сегодня моя кровь москитам не понравится.

-Спасибо, дружище, - я взял виски и пожал руку “генерала” в знак благодарности.

Все-таки хорошо, что среди местных мусульман так редко встречаются фундаменталисты. Вечер нескучно перешел в ночь, а затем ночь превратилась в рассвет. Я встретил его со смутной надеждой на то, что в сценарии этой войны возможны изменения. Мне удалось хорошенько рассмотреть руку Крейзибулла. И я увидел на ней кольцо с бриллиантом. Сомнений не оставалось. Это был мой перстень из Кандагара.

Киев, 2010