Содержание

Содержание

Глава 42 - История любознательного юноши Суа Джонсона

Я родился недалеко от Монровии. Род моего отца восходит к американским черным колонистам. А мать из племени Гио. Именно она назвала меня Суа, что можно перевести, как “начало новой эры”. Мать очень хотела, чтобы моя судьба была совсем другой, непохожей на нашу жизнь в деревне, полную вони, аромата бедности. Но даже сейчас, когда я давно уже не имею ничего общего с деревенской нищетой, всякое дерьмо само меня находит. Честно говоря, в детстве у меня никогда не было желания стать военным. Так сложились обстоятельства. Они сделали за меня выбор. Мне было одиннадцать лет, когда я вместе с двумя своими приятелями оказался в самом счастливом месте Либерии – на каучуковых плантациях. Эти плантации до сих пор находятся в собственности компании “Бриджстоун”. Название наверняка вам известно. Оно красуется на каждой десятой автомобильной покрышке. Мы промышляли мелким воровством, ну, знаете, как это бывает в бедной деревне. То пару кур утащим на рынке, то вязку бананов. То вытрусим деньги из пьяного фраера, сразу на выходе из придорожного кафе. Главное условие успешного проведения этой операции - это, чтобы фраер был в одиночестве и едва держался на ногах. Однажды мы ошиблись с клиентом. Тот оказался трезвее и расторопнее, чем мы думали. В общем, нас загребли в полицию. Всех пятерых. Полицейские нас изрядно потрусили, гораздо серьезнее, чем до этого мы чистили местных алкоголиков. Выгребли из карманов весь наш скудный заработок. Но и этого для констеблей оказалось мало. Толстый сержант взял двоих наших в заложники. А оставшимся троим, включая меня, приказал к обеду следующего дня принести ровно в два раза больше денег, чем лежало у него на столе. В противном случае всем нам грозил тюремный срок. С отбытием в том самом месте, куда я вез вас и вашего друга. На это согласиться мы не могли. Нам дали шанс, и мы его решили использовать наилучшим образом. Мы перелезли через проволочное ограждение и оказались на плантации. Чего мы там искали, непонятно. Конкретного плана у нас не было. Но, думаю, мы решили, что проберемся на виллу одного из белых владельцев компании и попробуем забрать все то, что плохо лежит. Если, конечно, на вилле никого нет. В общем, мы попали на территорию плантации. Удивительное место, я вам скажу. Бесконечные ряды ровно высаженных деревьев. На каждом сделан надрез. Мутный сок медленно сбегает в металлический сосуд, привязанный к стволу пониже. Воздух наполнен каким-то особенным ароматом, который не то, чтобы пянит, а, скорее, расслабляет. И вот стоишь ты, расслабленный, между рядами деревьев, вдыхаешь аромат и смотришь вперед. А впереди, за деревьями, видна зеленая лужайка, на которой можно в гольф играть, кажется даже, что ее стригут специально обученные люди два раза в день, и на этой лужайке стоят аккуратные, чистые и роскошные дома. Какой из них принадлежит хозяину плантации, мы запутались. Да и как могло быть иначе? Мы стояли, придавленные то ли количеством объектов, то ли запахом каучука, и не могли выбрать, с какого объекта начать. Но выбор сделали за нас. Внезапно я почувствовал, как неведомая сила заводит мне руки за спину, причем, так быстро, что я не успел ничего понять. Это в первую секунду. А во вторую мне показалось, что земля поднимается и хрясь меня по лицу! Но, конечно, это я сам, вернее, меня самого ткнули мордой в газон. Нас скрутили трое белых парней в синей униформе. На спинах комбинезонов надпись “Бриджстоун”. Как мы их не заметили! Это было невероятно: плантация просматривалась насквозь, а, между тем, я не заметил никакого движения. И вдруг – раз! - молниеносная атака и захват. Сейчас признаю, что те белые парни сработали идеально. Нас бросили в кузов джипа и через десять минут мы втроем, раздетые по пояс, стояли перед крепким человеком лет тридцати, одетым в такую же униформу, как и наши любезные конвоиры. Он скомандовал положить нас прямо в пыль и отвесить по пятнадцать ударов кнутом. Кнут был на манер тех, какими ковбои погоняют своих лошадей. Такой же длинный и тяжелый. От первого удара оставался глубокий след. От второго начинала сползать кожа. Третий проникал до мяса. Мои товарищи страшно кричали. А я молчал. Не знаю, почему. Мне было так же нестерпимо больно, как и им. Мои губы искривились от боли. Но я словно зажал звук на магнитофоне и молчал. Не думаю, что мне хотелось тогда проявить упорство. Просто я не мог кричать, и это было что-то физиологическое, не от ума, а от природы. Тогда начальник этих белых в униформе приказал остановить экзекуцию и распорядился отпустить моих крикливых друзей восвояси. А меня оставить. Он поднял меня левой рукой и поставил перед собой. Этот человек был не очень высокого роста, но тогда он мне казался великаном. Я сам едва доставал ему до груди. Представьте себе, как я стоял перед этим белым. Он сильный и откормленный. Я худой, слабый и беззащитный. В кровавых полосах на черной спине и заднице. Представили? Хорошо. А теперь представьте себе, что он почувствовал, когда я посмотрел ему в глаза. И вот тогда этот ублюдок попросил принести ему перчатки. Перчатки тут же принесли. Он, не торопясь, надел их на руки. Сначала левую, потом правую. Взял меня за плечи и развернул так, чтобы я увидел его глаза. Ничего особенного, обычные карие глаза. Затем он левой ногой в ботинке наступил на мою босую правую. Подошва была вся в мелких шипах. Они больно вошли в мою кожу. Но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, которую я уже испытал. Белый начальник развернулся и ка-а-ак заехал прямо мне в лицо с правой! Я рухнул, как подкошенный. Его ботинок продолжал удерживать мою ногу. Когда я падал, то услышал хруст. Ломалась моя кость. Именно этого и хотел белый. Я и тут смолчал. Потому что потерял сознание. А когда оклемался через минуту или около того, то нашел в себе силы подняться. И демонстративно стал на обе ноги. Сломанная ступня болела так, что мне хотелось умереть, но еще больше мне хотелось задушить этого белого. А он, спокойно глядя на меня, распорядился отсыпать мне еще пятнадцать ударов кнутом. Что было потом, я не помню. Знаю только, что меня привезли в деревьню и бросили, как пса, подыхать возле первого же дома. Меня нашли и сумели спасти. Месяц отпаивали травами, а ногу вправили без хирурга, сами. Оказалось, что кость цела, правда, сместились суставы, ну, да это было делом вполне доступным для наших местных знахарей из деревни. Вполне оклемался я через три месяца и решил во что бы то ни стало найти этого белого. И я нашел его почти через десять лет. Я понемногу интересовался тем, что происходит на плантациях, и выяснил некоторые интересные подробности. Каучуковый бизнес охраняла одна частная фирма. Из тех, что тренируют наемников. Их много нынче развелось в мире. Они берут на работу начинающих негодяев, полгода тренируют их, после чего превращают в законченных подонков. Эта же отличалась тем, что почти всегда отбирала людей с опытом службы в армии. А белый ублюдок, которого я разыскивал, как раз и был тем парнем, который, помимо всего прочего, руководил отбором. К двадцати я отслужил в либерийских войсках. Я всегда старался быть лучшим в своем подразделении и все нормативы выполнял на “отлично”. У меня был серьезный стимул. Я хотел попасть на плантации “Бриджстоун”, теперь уже легально. И это у меня вышло. Я прошел отбор и был принят на самую низкооплачиваемую должность в службе охраны плантации. За десять лет многое поменялось. Прибавилось роскошных домов. Появилась конюшня с прекрасными лошадьми. Белый начальник, все же, был на своем месте. Казалось, он нисколько не изменился. Те же широкие плечи и упитанное довольное лицо. Даже синяя униформа была похожа на ту, которая была на нем много лет назад. Я вскоре надел такую же, после того, как с легкостью прошел все тесты. Белый, кажется, не узнал меня. Пожал руку и вручил задаток. Все, чему меня нпаучили в либерийской армии, здесь оказалось практически бесполезным. Вернее, я хочу сказать, армейская подготовка помогла мне получить эту работу, но для того, чтобы продвигаться по служебной лестнице, я должен был уметь несравнимо больше. И я учился. Тому, как правильно определять нарушителя еще до того, как он увидел тебя. Как неслышно подобраться к нему и максимально быстро нейтрализовать. Под словом “нейтрализовать” понимались разные способы. Поспепенно я стал понимать, что мы не совсем охранники, а, скорее, солдаты, задача которых отбить любое нападения на иностранную частную собственность. Вы и сами теперь видите, что в Либерии это сейчас актуально, впрочем, как и всегда. В этой частной армии я старался быть хорошим солдатом. Потому что, как я уже сказал, у меня была цель. Вскоре мне предоставилась возможность добиться того, чего я хотел. Однажды вечером меня поставили охранять бунгало, в котором жил белый начальник. Я уже достаточно хорошо знал его привычки, поэтому был уверен, что к двенадцати часам он прикончит треть литра виски и заснет глубоким сном праведника. В четверть первого я бесшумно, так, как нас учили на тренировках, вошел в дом и поднялся в спальню своего начальника. Подо мной не скрипнула ни одна половица. Я приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Лунный свет падал через окно на постель, освещая одеяло, которым был укрыт белый. Я достал из кожаных ножен свой “кабар”, подошел к постели и молниеносным движением резанул начальника по горлу, так, чтобы лезвие ножа прошлось от уха до уха. Но мой “кабар”, хотя и был отточен идеально, почему-то застрял в теле ненавистного белого. Я откинул одеяло и увидел под ним пластикового манекена для отработки приемов рукопашного боя. Что такое? И тут, не успев даже обернуться, я получил страшнейший удар по голове. “Ну, что, оклемался, мститель?” - это были первые слова, которые я услышал, прийдя в себя. Оказывается, этот белый на первом же тесте узнал меня, но не подал и виду. Ему, видите ли, было интересно, сможет ли он меня перехитрить. И ведь перехитрил. Я, связанный, лежал на полу его спальни, и ожидал, что он меня убъет моим же ножом. Или скормит львам. Или передаст либерийским властям, как опасного преступника, что было бы равносильно первым двум вариантам Но ничего этого не случилось. Наоборот, моя карьера пошла вверх. Сначала мне подняли зарплату. Потом отправили совершенствовать боевую подготовку. Я провел три месяца на базе в Южной Африке. Осваивал навыки выживания в горах и пустыне под надзором бывшего родезийского офицера. Потом меня перебросили в Британию, изучать антипартизанскую тактику тамошних спецподразделений. За все это платила компания “Бриджстоун”. Зачем, спрашивается, каучуковой компании такой суперохранник, как я? Таких, как я, было несколько человек. И мне стало ясно, что компания готовится к серьезной войне. То есть, они были уверены, что война начнется. А ведь в то время у нас, в Либерии, все было хорошо и спокойно. Посудите, эти белые инвесторы всегда знали о нас больше, чем мы сами. Они знали о нашем будущем. Почему, я спрашиваю? Да потому, что они же его и планировали. Мы никогда не были хозяевами в Африке, и никогда ими не будем. Но вернемся к белому, который меня не убил. Перед отправкой в Южную Африку я спросил его, почему он этого не сделал. Начальник ответил, что ему нужны только самые лучшие солдаты. А лучший солдат это тот, у которого присутствует личная мотивация. Если я почти десять лет вынашивал способы его убийства, то и выполнения других задач я буду добиваться столь же упорно. “Но, кроме этого мне было очень интересно, кто кого переиграет,” - добавил белый начальник. - “Мне ведь тоже нужно поддерживать форму, а то и сам расслабился.” Когда, через полгода, я вернулся в компанию, я увидел, что мой босс тоже не терял время. Он сделал неплохую карьеру и вошел в состав правления компании. Теперь в его распоряжении был целый вертолет с пассажирским салоном. Вертолет был предназначен для патрулирования плантаций, но этот человек использовал его так, как хотел. Часто набиваясь в салон вместе с пьяными друзьями и девицами всех цветов кожи, он летал на пикники на южную границу. А мы, элита его частной армии, должны были выезжать туда заранее и разворачивать палаточный лагерь. Жратва, матрацы, посуда, пресная вода, противомоскитные сетки и все прочее. Не для этого меня учили воевать. Вертолет, с надписью “Бриджстоун” в готическом стиле, часто видели и в соседней Сьерра-Леоне, и в Гвинее, и в Кот д'Ивуар. Очень заметная машина: борта выкрашены в сине-белые тона, а поверх них красная готика логотипа, стильно наползающая на стекла квадратных иллюминаторов. В общем, за шесть месяцев моего отсутствия жизнь начальника круто изменилась. Но и сам он тоже стал другим. Я бы ни за что не поверил, что человек за полгода может так измениться, если бы не увидел это своими глазами. Он наел рыхлое брюхо, на его лице образовался второй подбородок, а на затылке неприятные складки. Говорили, что он стал принимать какие-то средства для похудения, которые подействовали абсолютно противоположным образом. Но, я думаю, дело было не в них. Ведь он превратился в беспомощный студень не только внешне, но и внутренне. Белому показалось, что он стал всесильным, и поэтому он расслабился. Однажды я сказал ему об этом. Знаете, что он сделал в ответ? Снова, как много лет назад, надел перчатку и заехал мне в зубы. А потом сказал: “Попробуй меня теперь убить, гаденыш.” Рядом с ним стояла охрана. Некоторые из них прошли вместе со мной спецкурс в Южной Африке. Каждый охранник понимал, что может оказаться на моем месте. Но он платил им зарплату, и поэтому парни смолчали. Впрочем, убивать я его не собирался. Он сам себя убил. Пьяный, с рубахой, натянутой на круглом пузе, с красными мешками под глазами. Как всегда, белый был уверен в себе и своем будущем. Но я-то понимал, что ему конец. Тому, кто слишком быстро расслабляется, всегда приходит конец. И я ушел от него. Потом он меня звал назад. После того, как протрезвел, конечно. Просил прощения за оскорбление, а когда я ответил отказом, начал грозиться, что оставит меня без куска хлеба. Долго без дела я не сидел и вскоре уже работал на Тайлера. Тайлер хотя бы не делал вид, что лучше и умнее меня. Он действовал так, как любой подонок на его месте. Но это был черный подонок, как и я. Он никогда не делал вид, что лучше меня знает мое будущее. Поэтому у меня к нему претензий нет. Даже после того, что он меня предал. Выбросил. Вот точно так, как вы сейчас бросаете в окно окурок своей сигары. Кто знает, как бы поступил на его месте я?

Все, это был конец истории, понял я по наступившему в машине молчанию. Мы подъезжали к Сезар Билдинг.

-А что стало с твоими друзьями? - спросил я Джонсона.

-С какими?

-С теми двумя, которых выпороли вместе с тобой. И остальными, что были в заложниках у полиции.

-Я их больше никогда не видел, - спокойно ответил Суа.

Одно мне было непонятно. “Причем здесь Левочкин?” - мысленно спросил я себя, но ответить не смог. Все же, эта история, ничего не объясняя, делала ухабистый путь по Монровии короче и веселее.

-Где ты был? - зашипел на меня Джимми, как только я вошел в его офис. Либерийский журналист, едва завидев меня, вскочил с матраца, расстеленного в дальней комнате. Его российский коллега неподвижно сидел рядом с трафаретом задницы Мангу, оставшимся на полосатой поверхности матраца. Она постепенно распрямлялась, и трафарет неторопливо исчезал. Но то, что находилось между ним и Сергеем, так просто исчезнуть не могло. Потому что это была литровая бутылка виски. Судя по ней и по глазам представителей прессы, они только что перевалили за половину ее содержимого. Ерундовая, в общем-то, доза для двух здоровых мужиков, каждый из которых весил почти центнер. Но это если закусывать. А закуски у них как раз и не было. Последний раз они ели какую-то мясную дрянь из бумажного пакета часов тридцать назад. Теперь же, когда давно забылся даже сам вкус этой дряни, они принялись наполнять пустой желудок алкоголем. А во время блокады, как известно, пить не рекомендуется.

-А мы думали, ты уже в Америке, - опустив подбородок на грудь, тяжело пробормотпл Сергей. Так тяжело, словно в нем было не двести пятьдесят грамм виски, а все пятьсот. Впрочем, в этой тяжести был и положительный момент. Виски делал его английское произношение вполне аутентичным.

-Причем, вместе с моей машиной, - укоризненно поддержал собутыльника Джимми. Он встал передо мной и, чуть наклонившись, стал меня вычитывать. При этом глядел не на меня, а куда-то вниз. Его руки то разлетались с стороны, то умоляюще сходились вместе ладонями. Жесты помогали Джимми изъясняться тогда, когда ему не хватало словарного запаса. Доступных для понимания слов у журналиста и впрямь оставалось немного.

-Ну, куда?...куда?...куда? - твердил он, обращаясь к моим ботинкам.

-Сбежать хотел, гад?! - подал с матраца реплику Журавлев. - А не вышло.

-Ну, зачем?...зачем?...зачем? - продолжал обращаться к моей обуви Мангу. Обувь ему не отвечала.

-Не вышло! - заявил Сергей потверже. - И никогда не выйдет.

После этого на лице у Журавлева появилась хитрая и одновременно добрая улыбка.

-Зна-а-аем мы вас, - нежно погрозил он мне пальцем. Что именно он про меня знает, Сергей так и не сказал. В этот момент мне показалось, что наполовину пустая бутылка была у них сегодня не первой.

-...,но жживвой! - Джимми гордо закончил вслух тираду, первую часть которой он, очевидно, произнес лишь мысленно. Руки очертили в воздухе две полуокружности, обнимая в своем воображении то ли венец триумфатора, то ли широкие бедра африканской женщины.

-Понятно? - строго спросил он ботинки. Те продолжали молчать. Они вообще были какие-то молчаливые, мои ботинки. Но достаточно хитрые. В паузах между репликами Джимми они пытались незаметно обойти его слева или справа. Как только он начинал говорить, ботинки, как вежливые собеседники, тут же останавливались.

-То-то же, - похвалил их журналист.

-А мы здесь просто замучились ждать, - искренне сообщил Сергей с матраца и яростно схватил рукой бутылку. Но поднести ее ко рту не успел. Сработала блокировка под названием “вежливость”, и он с мычанием протенул ее в мою сторону, мол, будешь? Но я скривил губы и торопливо замахал руками в знак отказа.

-Брезгуешь, - сделал вывод Сергей. Он отхлебнул желтоватое содержимое из горлышка и кивнул на Джимми. - А вот он не брезговал. Пил здесь, спал здесь, меня стерег.

Одной рукой Сергей держал виски, а другой расставлял знаки препинания в своих тирадах. Удар кулаком по матрацу означал точку, указательным пальцем – запятую. Я подождал, пока он закончит с этим постельным синтаксисом, и сказал:

-Сережа, послушай, я хочу тебе предложить выбор. Я уезжаю из Монровии. Если хочешь, можешь уехать со мной. Если нет, то оставайся и продолжай снимать свои репортажи.

Сергей задумался. Голова его закачалась из стороны в сторону, словно подвижная часть китайского болванчика. Нечто осуждающе-недовольное было в этом покачивании.

-А-а-а, значит, нашел ты ее, Иваныч, - то ли от удивления, то ли от негодования Сергей перешел на русский язык. - Нашел, и все теперь закончилось.

-Что “все”? - переспросил его я. Но Журавлев не стал вдаваться в объяснения. Оставаясь на своей волне, он нагло и безапелляционно влезал в мою личную жизнь.

-Она хороша, Иваныч, оч-чень хороша. Только она...это...с другой планеты. С этой! - и Сергей хлоплул ладонью по поверхности матраца. В воздух поднялось облачко ядовитой, как дуст, пыли.

-А ты, Иваныч, с той, - горлышко бутылки в руках Журавлева указало в сторону страны моего происхождения.

-И что?

-А то, - пафосно повысил голос журналист. - Ей там воздух не подходит! Она не сможет там дышать!

-Ничего, как-нибудь научится. Я же здесь дышу, - улыбнулся я Сергею.

-Ты...- задумчиво протянул журналист. - Ты не человек вообще. Ты биоробот.

-Ну, Сережа, ты меня очень сильно обижаешь сейчас. Ты, значит, у нас живой человек, а я машина. Почему это?

Для того, чтобы ответить на мою “предъяву”, Сергею много времени не потребовалось. Конечно, в его объяснении отсутствовала всякая логика, зато присутствовала убежденность в собственной правоте.

-Да потому, что ты с с нами не пьешь. Выпей - и сразу станешь человеком. Бездельник, кто с нами не пьет!

И Журавлев, что было силы понизив регистр своего голоса до фальшивых басов, заявил:

Налей полней стаканы!

Кто врет, что мы, брат, пьяны?

Мы веселы только немного.

Ну, кто ж так бессовестно врет?

Бездельник, кто с нами не пьет!

Мелодия Бетховена, в исполнении Журавлева, напугала Джимми. Он вздрогнул, перевел свой остекленевший взгляд с носков моих ботинок на источник громкого звука и сказал:

-Опять запел!

После чего, как подкошенный, рухнул на пол своего офиса. Тело Джимми тут же окутало еще одно облако пыли. В офисе ее было предостаточно. Она была повсюду, даже на хитроумной японской технике, которая помогала всему любопытному человечеству узнавать новости о либерийской войне. Очевидно, что Сергей и до этого успел исполнить что-то вокальное. Для наивной африканской натуры Джима были совершенно противопоказаны внезапные порывы славянской страсти, выражавшиеся да вот хотя бы в этой дурацкой привычке пить на голодный желудок, а потом орать во всю глотку популярные песни. Я считаю, что Джимми еще повезло. Его собутыльником оказался почти что эстет, предпочитающий классический репертуар шансону или попсе.

-Жалко его, - проговорил Журавлев, когда допел “Шотландскую застольную”.

Он сочувственно причмокнул губами и тут же вернулся к мейнстриму нашего разговора:

-А на чем полетим домой?

-Не полетим, - говорю я, - а поплывем.

-Вот как! - оживился журналист — Морская прогулка. Это прекрасно. А ты знаешь, Андрей Иваныч, что я люблю плавать? Не знаешь.

Я действительно не знал.

-А ты знаешь, почему я люблю плавать? - продолжал Журавлев.

Я машинально пожал плечами. Какая мне разница, почему он любит плавать?

-Потому что я дерьмо! - сказал Сергей и внезапно затрясся в приступе истерического плача. Это были обычные пьяные слезы, вызванные непонятными мне рефлексиями из прошлого. Плакал он долго, развозя серыми от пыли кулаками слезы по небритому лицу. Его грудь дрожала от всхлипываний. Унылый вой прорывался наружу сквозь сомкнутые зубы, обнажившиеся сверху и снизу нестройным желтым рядом.

-Ну и fuck с ним! - заявил на русско-английском наречии Журавлев, когда истерика закончилась. Он поднялся со своего матраца и нетвердой походкой канатоходца двинулся ко мне. По дороге он схватил одной рукой сумку, в которой громыхнули его кассеты. Другая продолжала железной хваткой удерживать горлышко бутылки.

Когда он проходил мимо Джимми, неподвижное тело на полу ожило. Мангу приподнялся, и пальцы его правой руки сомкнулись на щиколотке Журавлева.

-Кассеты!!! - взвыл африканец.

Журавлев удивленно остановился. Он пошатнулся, но с воображаемого каната, один конец которого был привязан к старому матрацу, а другой к моим ногам, не свалился. Удержался.

-Какие кассеты? - удивленно переспросил он лежащее на полу тело.

-Твои. Ты обещал. Вы обещали.

-Я ничего не... - забормотал Сергей, но тут пьяная догадка озарила его лицо, и он мутно посмотрел на меня.

-Сергей, давай отсюда быстрее, - протянул я ему руку, пытаясь поскорее увести его. Не хватало мне еще участвовать в разбирательстве об авторских правах.

-Нет, погоди! - высвободил Журавлев сначала руку, а потом ногу. - Я спрошу.

Он приподнял с пола голову Джимми и указал на меня:

-Он обещал?

Джимми слабо кивнул. Сергей задумчиво поглядел мне в глаза. Потом с помощью хаотичных движений открыл свою сумку и неаккуратной горкой высыпал рядом с Мангу все ее содержимое. Кассеты вперемежку с ручками, блокнотами и мелкими либерийскими купюрами компактно рассыпались возле ног корреспондента ведущего информагентства планеты.

-Бери, - заявил Сергей. - Раз он сказал. Теперь они оттрахают меня и выбросят нахрен. Но ты бери. Ты спас меня от смерти.

И тут у Джимми проснулась корпоративная совесть. Он правильно понял, что загадочные “они” являются не кем иным, как работодателями Сергея. А в журналистской среде, как известно, работодателей одновременно презирают, любят и боятся.

-Нет, - сказал он. - Я не дам тебя оттрахать!

И принялся лихорадочно засовывать кассеты назад в Сергееву сумку, выхватив ее из рук хозяина.

-Нет! - демонстрировал благородное упорство русский журналист. - Он обещал! А он это знаешь, кто? Он это все равно, что я! А они пусть трахнут себя!

И снова высыпал собранные кассеты на пыльный пол.

У меня не было большого желания наблюдать за этим почти сексуальным приступом журналистской солидарности. Я оставил на столе ключи от старой машины, которую мне любезно предоставил Мангу, и вышел на свежий воздух. На улице меня ждал Суа Джонсон. За то время, пока я находился наверху, он уже успел раздобыть новое транспортное средство. Оно было нисколько не новее автомобиля Джимми, но у него имелись два несомненных достоинства. Во-первых, это был внедорожник с полным приводом. А, во-вторых, с небольшим, но достаточно вместительным, кузовом. К тому же, на таких “пикапах”, в основном, разъезжали солдаты Тайлера и боевики Движения за демократию. Так что, при случае, и для тех, и для других мы вполне могли сойти за своих.

*****

“Мезень” уже больше месяца стояла в порту Монровии. Ее было хорошо видно из окон кабинета капитана порта. Но наблюдать за ней отсюда было некому. Капитанерия всем составом, включая начальника, оставила рабочее место, как только началась блокада Монровии, и никто не мог заставить должностные лица вернуться в свои офисы. Неизвестно, кто руководил разгрузкой редких судов с гуманитарной помощью. Скорее всего, никто. И это объясняло ту скорость, с которой гуманитарка испарялась из помещений портовых складов. По территории порта днем и ночью сновали странные вороватые люди, не имевшие никакого отношения к морскому делу, но зато с оружим. Это давало им широкие полномочия. Они быстро, как крысы, перемещались от помещения к помещению в поисках любой добычи. Пробегая мимо “Мезени”, они ненадолго останавливались и задумчиво глядели на группу ремонтников на борту небольшого суденышка. Видимо, столь малых размеров пароход не слишком возбуждал их хищные аппетиты, и странные люди шли себе дальше, своей непростой большой дорогой, а ремонтники без суеты продолжали чинить этот неказистый корабль.

Ремонтом руководил Волков собственной персоной. Здесь же, на судне, он и ночевал вместе со своими рабочими. Как он с ними рассчитывался и чем кормил, для меня и по сей день остается загадкой.

Пароход, как я уже сказал, не отличался внушительными размерами, но однажды установил своеобразный рекорд перевозки беженцев из Либерии в соседнюю Сьерра-Леоне. Это было еще до того, как власти Либерии отобрали у Гриши его главное достояние. Тогда Волков получил лицензию ООН на перевозку беженцев. И он смог взять на борт четыреста пятьдесят человек. Невероятно, как эти люди уместились на корабле, но еще более удивительно, что с многократным перегрузом Григорий дотянул пароход до соседней страны. Все-таки, этот мордвин, превратившийся в африканца, был отличным моряком. Шел ли он назад пустой? Конечно же, нет. Рейсы “Мезени” совпадали по времени с массовыми закупками оружия и боеприпасов для местной армии, на чем, конечно, заработали многие, и я в их числе. Возможно, в то золотое время Волков, сам того не зная, урвал у меня мою краюху хлеба, но ведь в нашей волчьей среде принято уважать за сноровку и крепкие зубы. Хотя капитана могли и не ставить в известность о характере груза, и это обычная практика в здешних неспокойных водах. За давнее прошлое мне нечего было злиться на Волкова. А вот недавнее я в глубине души никак не мог ему простить, хотя и согласился покинуть Монровию на его пароходе.

-Я нашел его через газеты. Оказывается, “Либерийское время” написало большую статью после того, как мистеру Грегу вернули корабль. “Справедливость восторжествовала”, и все такое, - сделал краткое пояснение Суа Джонсон, когда мы остановились перед пароходом и принялись, не выходя из машины, наблюдать за суетой на борту “Мезени”. В порту Джонсон снова перешел на вежливое и дистанцированное “вы”.

В это время Сергей Журавлев в обнимку с сумкой спал в кузове пикапа. Сумка была полупустой. Сергей настоял на своем и отдал либерийскому коллеге весь отснятый материал. Все-таки, странный он, этот парень из Москвы.

Машина урчала на холостых оборотах. Джонсон не выключал двигатель. На то была вполне понятная причина. Замок зажигания на панели был сорван, оттуда, где он должен был находиться, торчали два проводка, замыкая контакты которых Суа приводил стартер в движение. А возиться лишний раз с зажиганием в порту, где в любой момент могли появиться грабители, понятное дело было не с руки. Суа предпочитал находиться в постоянной готовности, чтобы в любой момент рвать отсюда когти.

-Мистер Эндрю, нам нужно хорошо подготовиться, - спокойно сообщил мне Джонсон, глядя, как худой длиннорукий рабочий выводит белой краской на корме корабля латинские буквы “Mezen”. - У нас должно быть с собой оружие. До парохода я вас всех доставлю в целости и сохранности. Но в море мы будем беспомощны. Любой катер боевиков или пограничников, смотря кто на на наткнется, разделается с нами.

Рабочий, не обращая на нас внимания, продолжал выписывать незнакомое слово.

-Суа, вот что я скажу, - ответил я, подумав. - Сейчас я в роли груза, а груз права голоса не имеет. Но нужно понимать, что первый же пограничный наряд в соседней стране устроит досмотр, найдет оружие и посадит нас в зиндан на неопределенное время.

-А что нам мешает выбросить за борт стволы, как только мы пройдем опасный участок? А, мистер Эндрю?

Ну, что ж, он был прав. Да и вообще, пусть операцию планирует Суа, а мне в его дела сейчас не стоит вмешиваться. Ему заплатили за работу, и он ее делает так, как считает нужным. А мне следует расслабиться до самого Абиджана.

Абиджан. Это слово для меня звучало сейчас, как музыка. Абиджан мне казался воротами в новый мир, через которые я должен войти со своей женщиной так, как император въезжал со своей добычей в Рим. Абиджан, конечно, далеко не Рим. Этот город в соседней Республике Кот д'Ивуар, по-русски Берег Слоновой Кости, мало чем отличался от африканских мегаполисов. Те же трущобы и бидонвили, построенные из обрывков жести, фанерных контейнеров и старого брезента, обложившие город по его немалому периметру. Те же разбитые оранжевые такси, рассекающие ночь, несмотря на комендантский час и автоматные выстрелы полицейских. Грязное море. Берег, усеянный тухлой рыбой и мусором. Пытливые взгляды местных клошаров: “А чем у этого белого можно поживиться?”

Но было в этом городе и что-то иное. Достоинство, что ли. Урбанистический нарциссизм населенного пункта, в центре которого красовался район небоскребов. Стеклянные башни громоздились на самом высоком холме, который местные всегда называли Плато, и от этого казались еще выше. Трущобы почти вплотную подбирались к Плато, но никогда не переходили воображаемую границу между бедностью и богатством. Раньше мне безразличен был этот город. Но сейчас я понимал, что Абиджан это единственное спокойное место, где я могу отлежаться, осмотреться и начать новую жизнь. И от понимания этого факта у меня проснулись сентиментальные чувства к малознакомому и совсем чужому городу небоскребов и трущоб. Я почти полюбил его. Мы с Джонсоном смотрели на “Мезень”, но каждый из нас видел разное. Он - усталых рабочих на борту корабля. Я - гавань в лучах заходящего солнца и черные спокойные силуэты домов над розоватой бухтой.

Я остался в порту, а Джонсон уехал за Маргарет. Эту ночь мы решили провести на борту “Мезени”. Перед тем, как уехать Суа снес тяжеленное тело пьяного Сергея в капитанскую каюту. Я помогал ему в его нелегкой работе. Свалив журналиста на полосатый матрац, я посмотрел на здоровяка-коммандо. Лицо Джонсона, словно вырубленное из черного дерева, покрылось испариной.

-Жарковато сегодня, - улыбнулся он мне. Я в ответ понимающе кивнул.

Джонсон привез Маргарет, когда уже стемнело. Я сидел на палубе, слушал шелест волн и негромкий разговор рабочих, сбившихся на носу парохода. Рабочий день закончился, и люди расслабились. Домой никто уходить не собирался. В основном, потому, что идти было некуда. У Григория работали мужики из ближайших деревень, которые, как известно, были заняты повстанцами. А через линию фронта как-то неудобно ходить на работу и с работы. Они притихли, как только услышали шум двигателя. “Кто бы это мог быть?” - испуганным молчанием спросила у темноты компания на носу “Мезени”.

-Эй, вы, а ну, сюда! - ответила темнота голосом Джонсона.

Рабочие почти мгновенно соскользнули с корабля на пристань и схватились за разнокалиберные ящики, пакеты и мешки, которые коммандо привез на своем джипе.

Я остался сидеть на палубе. Она неровно гудела от топота ног. Я не слышал, как на борт поднялась Маргарет, но внезапно почувствовал, как по моей спине забегали мурашки. Это ее теплое дыхание коснулось моей шеи. А потом я ощутил нежный и жгучий поцелуй у себя на затылке. Две женские ладони легли мне не плечи и быстро, украдкой, сбежали вниз по груди, пробравшись под распахнутый ворот рубашки. Мышцы тела напряглись и снова расслабились. Мне почему-то стало неловко оттого, что рубаха была, мягко говоря, несвежей. Хотя до этого мой грязный вид меня нисколько не беспокоил.

Маргарет села рядом со мной и положила голову на плечо. Мы молчали, слушая море и отрывистые команды Джонсона вперемежку с топотом натруженных ног. Время от времени со стороны реки Святого Павла доносились отдельные выстрелы. Всякий раз, заслышав стрельбу, рабочие замирали на мгновение, а потом с удвоенной энергией принимались таскать груз Джонсона.

-Осторожнее, парни! - кричал он. - Кто повредит упаковку, останется без зарплаты!

“Кричит, как хозяин,” - подумал я.

Настоящая хозяйка, купившая этот корабль вместе с капитаном, Джонсоном и рабочими, сидела, прижавшись ко мне. Надо сказать, что и я теперь был чем-то вроде ее имущества, полученного в результате сомнительной и рискованной торговой сделки. Ее левая рука выбралась из-под рубашки и прошлась по моей короткой бороде.

-Там жратва, - сказал Суа, понизив голос. - Если мы с ними не поделимся, нам кранты. Они сдадут нас. В городе голод, а у нас полный трюм продуктов.

-А если поделимся, они сожрут все, что у нас есть, - заметил я.

-Что бы Вы сделали, Суа, если бы были капитаном? - спросила его Мики.

Джонсон улыбнулся и хмыкнул, мол, неужели не ясно:

-Я бы всех их пустил в расход.

Он произнес это отчетливо, но тихо, так, чтобы рабочие не услышали ни слова.

-Не сомневаюсь в этом ни минуты, - жестко отрезала Мики. - Скажите, Джонсон, а где мой джин? Тот, который я вывезла из “Бунгало”, помните?

-Как не помнить, - виновато объяснил Джонсон. - Вот он, в коробках. Уже занесли на борт.

-Так раздайте его людям, сколько попросят. И немного закуски, чтоб не свалились за борт.

Просто и гениально! Эта женщина, подумал я тогда, вполне впишется в действительность моей родины. Ведь как тонко она понимает, что ничто не сближает мужиков круче, чем выпивка, и ничто так не разделяет, как ее отсутствие. Наши рабочие напьются, будут говорить о взаимном уважении, возможно даже, слегка подерутся, но при этом никогда не подставят человека, подарившего им этот кайф бесплатной водки. И тот, кто понимает это, будет хозяином положения. А в данном случае, хозяйкой. Ну, и самое главное, парни сосредоточатся на выпивке, а не на жратве. Я же говорю, что давно понял, насколько гениальна моя женщина. Рабочим раздали десятка полтора упаковок “гвоздей”, так в Монровии называют небольшие, грамм по тридцать, пакетики с джином. Узкие и длинные, они и впрямь напоминали гвозди, аккуратно сложенные в пакет. Таких “гвоздей” в одной упаковке умещалось примерно литра полтора. Напиток был качественный и демократичный. Даже монровийские люмпены могли себе позволить, уничтожая содержимое пакетов, коротать день за “забиванием гвоздей”. Так заезжие иностранцы прозвали попойку с использованием местного джина, но вскоре этот термин прижился и в либерийском слэнге. Довольно остроумный, на мой взгляд, еще и потому, что наутро от этого джина голова болит так, будто по ней всю ночь стучали молотком, впрочем, возможно, все дело не в качестве напитка, а в количестве.

Рабочим идея пришлась по душе. Они снова сгрудились на носу парохода и принялись без лишнего шума “забивать гвозди”. Если кто и срывался на громкий смех, его тут же одергивали остальные, мол, не шуми, а то засветишь всю нашу компанию. Все-таки, шла война, и бесхозный порт никак не мог считаться вполне безопасным местом.

Суа Джонсон исчез в неизвестном направлении. Его машина стояла на пятачке между горой пустых контейнеров и нашим судном. Учень удачная позиция. Со стороны въезда в порт она оставалась незаметной. Зато с борта “Мезени” она была видна, как на ладони. Где находился коммандо, я не знал и, честно говоря, знать не хотел. Все складывалось, как нельзя, хорошо. Часы моего пребывания в этой прекрасной стране уже начинали обратный отсчет времени. И, несмотря на колоссальные убытки, которые, кстати, я вскоре рассчитывал покрыть, я покидал Либерию с драгоценным трофеем.

-Энди, я люблю только тебя, - шептала Маргарет. - Помнишь Чакки Тайлера на моей вилле? Я тогда тебе столько наговорила.

Я помнил все, что услышал от нее в тот день, и многое из того, что было сказано, до сих пор причиняло мне боль.

-Я не любила его никогда. Не то, чтобы ненавидела и все такое. Он был мне безразличен, как человек, но очень интересовал, как механизм, что ли...Не знаю, как это объяснить? У него феноменальные данные для секса. То ли форма члена. То ли запах тела. То ли характер прикосновений. Скорее всего, и то, и другое, и третье. Все вместе. И я всегда удивлялась этому. Как? Я его не хочу, и, в то же время, хочу. Он отвратительный подонок и наглый садист. Но мне с ним хорошо. Когда я была с ним, я вслушивалась в свое тело. И его. Старалась понять себя. И ничего понять не могла. А еще более загадочным было то, что примерно то же самое я раньше чувствовала с его отцом. Почти то же самое, но не настолько остро, словно все мои рецепторы были обернуты ватой или мягким поролоном. А, знаешь, как я досталась младшему?

Я снова слушал ее рассказ. Он напоминал наш разговор на ее вилле, ныне разрушенной. Конечно, я ответил, что не знаю ничего про то, как она ходила по рукам Тайлеров.

-На день рождения. Чарльз-старший пригласил меня на прием. Мне пошили роскошное платье, украшенное стразами. Они блестели ничуть не хуже настоящих бриллиантов, во всяком случае, кое-кто из гостей спрашивал, сколько алмазов у меня на лифе. Не меня, конечно, спрашивал, а Тайлера. Ну, это неважно. Да. Ну, в общем, произносились речи. Тут же были какие-то послы и бизнесмены. Черные, белые, цветные. Очень спокойная и даже немножко домашняя обстановка. Все мило подшучивали друг над другом, и Тайлер время от времени подходил ко мне и говорил “Сейчас, сейчас, будь готова, дарлинг”. Потом уходил к своим послам и снова возвращался. А потом поднялся на небольшой подиум и сказал.

Тут Маргарет вздохнула.

-У тебя есть закурить? - спросила она.

Я ответил ей, что раз она не курит, то я ей не дам гробить здоровье. Глупо так сказал, с петушиной мальчишеской интонацией впервые переспавшего с девушкой подростка. Но, к моему удивлению, на Мики мои слова подействали. Сигары она больше не просила.

-Так вот, поднялся он на подиум и сказал “Сынок, я мог бы подарить тебе полстраны, но это было бы банально” и все такое подобное, бла-бла-бла. А потом, в самом конце, добавил: “И поэтому я дарю тебе свою отцовскую любовь.” И подводит к Чакки меня в этом платье из поддельных алмазов. Все зааплодировали. Подумали, что это очередная шутка, каких в тот вечер было много на приеме. Но это была не шутка. Одно меня утешало. Он сказал, что дарит любовь. Я была его любовью. Может, Тайлер и впрямь любил меня, а?

Я пожал плечами и обнял ее.

-Послушай, - сказал я ей. - Завтра все закончится. Завтра мы отчалим отсюда и никогда больше не вернемся сюда.

-Ты помнишь все, что я тебе говорила? - она посмотрела мне в глаза своими темными зрачками.

Я ответил утвердительно.

-Это все правда, - она повернула голову в сторону моря.

-Что правда?

-Правда то, что я жду ребенка. Тогда я еще не знала наверняка. Но теперь знаю. Это будет твой ребенок.

И она улыбнулась, обнажив свои идеально белые зубы. Она уже говорила мне об этом. Тогда, на вилле, ее слова показались мне игрой. Попыткой приковать меня, заставить остаться в тот момент с ней. Теперь, на верхней палубе “Мезени”, мне стало ясно, что именно ради этих слов я рвался назад в Монровию.

-И, знаешь что? - проговорила Маргарет с шутливой серьезностью. - Я хочу, чтобы он был черным, а не белым. Надеюсь, это понятно?

Ну, что чувствует мужчина, когда слышит такое от любимой женщины? О том, что чувствует женщина, когда узнает, что ей предстоит стать мамой, известно всем. Этот романтический момент многократно описан в литературе и сыгран в кино. Но никому нет никакого дела до того, что чувствует мужик, которому только что сообщили потрясающую новость. На самом деле, в этот момент особь мужского пола испытывает целую гамму чувств. От растерянности и страха до наркотической эйфории. Он, конечно, рад. Но в водовороте приятных мыслей, которые крутятся в его голове, мелькает и нервное предчувствие того, что теперь его драгоценная особа теряет пространство свободы. Обычно мужчине кажется, что в этот самый час вся его налаженная жизнь круто, очень круто идет наперекосяк. Прощайте, дурные привычки, старые связи, бег по утрам, алкоголь по вечерам и бильярд по воскресеньям. Теперь придется отказаться от многого. От свободы, например. Вот так. Потому что мужчина боится ответственности. Именно ее он ошибочно считает несвободой. Потому что свобода это и впрямь осознанная необходимость. Понимание этого факта вскоре приходит ко всем. Рано или поздно. Ко мне, например, оно пришло почти вслед за словами, которые я услышал. И за поцелуем, который я получил от нее в ухо.

Но тут неведомый искуситель дернул меня за язык спросить:

-А в чем состояло предательство?

-Предательство кого? - удивленно переспросила она.

-Тайлера. Младшего. И, кажется, ты говорила, еще и старшего, - уточнил я.

Маргарет встала и посмотрела на меня так, словно я испортил весь сегодняшний вечер. Сфальшивил и опошлил задумчивую песню.

-Об этом никогда меня не спрашивай, - сказала она и, чуть зашатавшись, двинулась к трапу, который вел в каюту капитана.

Я нащупал в ней обнаженный нерв, на который не следует давить до тех пор, пока мы не достигнем безопасной гавани. “А, может быть,” - подумал я, - “об этом вообще не стоит вспоминать.” Маргарет не оглянулась. Ее рука легла на шершавый поручень. Она шагнула на железную ступеньку трапа и тут же отшатнулась. Навстречу, с нижней палубы, тяжело передвигая ноги, поднимался Сергей Журавлев. Он пришел в себя после тяжелейшего алкогольного отравления, до которого довел себя в офисе нашего либерийского друга Джимми, и теперь решил подышать свежим воздухом.

Маргарет сделала странный нервный жест рукой. Как-будто отмахивалась от неприятного видения или разгоняла дым от вонючей сигары в прокуренном помещении.

-О, Мики, и ты здесь! - хрипловато проговорил Сергей вместо приветствия. Странно, впрочем, это у него прозвучало. Как-будто не ожидал ее здесь увидеть, хотя и знал, что на авантюру с возвращением в город я пошел только ради нее.

А для Мики эта встреча была полной неожиданностью. Ни один из тех, кому она заплатила за работу, включая Джонсона, не сказал ей, что среди пассажиров “Мезени” будет еще один человек. Русский журналист, которого она хорошо знает. Ее голова недовольно качнулась из стороны в сторону, и Мики сбежала вниз по железным ступенькам. Из люка донеслась беглая шрапнель стука каблучков по нижней палубе. Затем недовольно хлопнула дверь капитанской каюты.

-Чего это она, Иваныч? - пожал плечами Журавлев, обдав меня сивушным дыханием.

-Это я тебя должен спросить, чего, - отрезал я Сергею.

Сергей смолчал и снова пожал плечами. Мол, женщины, чего с них возьмешь. Он сел рядом со мной и твердо пообещал, обращаясь к звездам:

-Все, больше пить не буду никогда!

В этот момент он был убежден, что говорит правду.

-Хочешь “забить гвоздь”? - предложил ему я, но вовсе не из вредности. Жалко было смотреть, как Журавлева мучит похмелье. Если пьянка бывает на голодный желудок, то похмелье обычно затягивается.

-Нет, - отказался журналист, придерживаясь данного слова.

-Андрей Иваныч! - сказал мне Сергей после недолгого молчания. - Это была замечательная высокобюджетна турпоездка. Денег потрачено уйма, а отснятых кассет нет. Я все их отдал Джимми.

-Я знаю, - заметил я, - но ты, Сережа, дурачок. Не потому, что отдал кассеты. А потому, что ноешь. Тебе радоваться надо, что остался живой. О пленках своих не жалей. Джимми они нужнее.

-Я радуюсь, Иваныч, радуюсь, - согласился Журавлев, но по в его словах никакой радости я не услышал.

-Андрей Иваныч! - внезапно попросил он. - Отдай ты мне этот паспорт колумбийский, а?

-Послушай, - говорю я ему, - а ты нудный мужик, Журавлев. Ну на кой хрен тебе этот паспорт, если у тебя нет кассет? Все, твое расследование закончено. А мое, возможно, только начинается. Не видать тебе больше паспорта.

-Отдай, Иваныч, а? Очень он мне нужен!

-Все, Сережа, разговор на эту тему окончен. И не зли меня больше. Вот тебе “гвоздик”, если хочешь.

Журавлев взял протянутый пакетик с джином и тут же недовольно швырнул его в море. Пакет незаметно исчез в темноте и тихо шлепнулся о волны. А вот сигару Журавлев принял благосклонно. Это была последняя у меня в коробке, и мы раскурили ее, передавая друг другу, как индейцы трубку мира.

В это время в Дубаи глубокая ночь уже подбиралась к рассвету. Темнокожая девушка-суданка неслышно соскользнула с седой груди Григория Петровича Кожуха и, даже не набросив на себя халат, быстро попежала в комнату, где на рабочем столе высился компьютер, все более для солидного вида, чем для пользы дела. Компьютером старик пользоваться не любил и все свои деловые записи вел на бумажках, которые неопрятно громоздились под монитором. Казалось, в этом ворохе бумаг никто не может разобраться. Но Петрович, напротив, хорошо ориентировался в том, что было написано на измятых разноцветных листках.

Девушка-суданка тоже на удивление неплохо разбиралась в этой макулатуре. Для начала она включила небольшой светильник с лампой направленного света и взяла тонкий карандаш. Она моментально выбирала из этой горы нужные бумажки и тут же переписывала содержимое на чистый листок. Писать она умела явно лучше, чем говорить. Время от времени она отрывалась от своего занятия и напряженно прислушивалась к ночным охам и вздохам старика. Но эти звуки, видимо, Петрович издавал каждую ночь. Суданка, успев изучить его привычки достаточно хорошо, поняла, что Кожух просыпаться не собирается. Закончив все дело за полчаса, она вышла из комнаты. Затем оделась. Взяла на кухне пакет с мусором. И, без единого скрипа и щелчка открыв дверь, побежала на улицу. Оттуда служанка вернулась очень быстро, а ровно через пять минут ее щека снова лежала на груди седовласого доверчивого менеджера.

Киев, 2010